Книга Тигровая лилия, страница 61 – Катерина Зверь

Однако, сколь бы ни шептались в темных углах Птичьей скалы, никто из слуг не стремился отравить подаренной девчонке жизнь. За ее собственной душой не водилось тяжких грехов, и всю доверяемую ей работу она выполняла прилежно, стараясь отблагодарить Первую мать за ее покровительство – в родных краях рабыню ждала бы куда более печальная участь.

Увы, ее скромное счастье продлилось не так долго, как хотелось бы.

Спустя несколько лет из Ямарры в Фелассу отправился один высокопоставленный дипломат, намеревавшийся убедить местную торговую элиту заключить несколько выгодных соглашений. Он вез немало ценных даров – запасов масла для колес телеги его аргументов, чтобы та лучше катилась по колее уговоров и убеждений. Бывшая рабыня оказалась в числе слуг, сопровождавших посольский караван, – и, когда по дороге тот подвергся атаке разбойников, угодила в плен вместе с несколькими прочими служанками.

Банду искали, и кого-то из ее членов даже нашли. Но о судьбе захваченных пленниц эти разбойники не смогли рассказать практически ничего.

Однако позже рабыня вернулась в Ямарру сама. Возможно, ей удалось бежать, возможно, ее пощадили или выкупили, или она попросту надоела бывшим хозяевам, но как бы там ни было, она сумела вернуться в город: измученная, истерзанная – и беременная.

Отцом ее ребенка был кто-то из пленивших ее разбойников – это все, что она могла сказать.

Руйо приняла ее обратно. Руйо не стала осуждать ее. Руйо не дала ей оборвать собственную жизнь и жизнь ребенка, вся вина которого заключалась лишь в том, что он появился на свет. Но перенесенные испытания отняли у несчастной девушки слишком много сил, и телесных, и духовных, и, разрешившись от бремени, она умерла, оставив новорожденную дочь Первой матери и ее Теням. Не имевшая отца, малютка не имела и родового имени, так что все, что осталось ей от родителей, – это прозвище Хенна, то же самое, что носила ее рыжеволосая мать^[8]. А личное имя девочка получила от Руйо, заменившей ей мать так же, как и множеству других ямаррских сирот.

— Моя мать была рабыней, и город видел в ней преступницу, – добавила Джемайя, помолчав. – Мой отец был преступником. Для ямаррцев я – порченое мясо. Дурная кровь. Дочь двух «навозников».

— И они тебя ненавидят не за то, что ты сделала, – но за то, что могла бы сделать?

— Как говорят в Сером углу, даже самые добрые соседи будут ворочаться по ночам, если каждый из них знает, что у другого есть нож.

— Но ведь этот человек овладел твоей матерью силой, – заметил Алар. – Разве в этом есть ее вина?

— В том, что она попала в плен, вины нет. – Джемайя качнула головой. – Но она не избавилась от меня, а значит, пожелала родить ребенка от преступника. Значит, в ее глазах он был не таким уж мерзавцем – а тот, кто не морщится при запахе нечистот, исходящем от «навозника», фактически становится «навозником» сам. А теперь я, рожденная в нечистотах, стала Тенью Первой матери. С точки зрения некоторых горожан, я забралась слишком высоко и позабыла свое место.

— Тогда почему ты стала Тенью? – спросил Алар, помолчав. – Неужели Первая мать не дала тебе выбора?

— Мне не дает выбора моя собственная кровь, Алар-нэ, – неохотно ответила Джемайя. – Если ты знаешь, что продавец рыбы когда-то охотился в заповедных водах, что хозяин мясной лавки уже ославился тем, что кормил своих коров ядовитыми травами, ты будешь относиться к его товарам с опаской – не подсунет ли он и тебе негодную снедь? И ты пройдешь мимо этих лавок, пусть даже товары в них будут высочайшего качества, а все бумаги оформлены должным образом. Так и со мной – всякий раз, когда я беру в руки оружие, люди невольно гадают зачем – для того, чтобы защищать, или для того, чтобы убивать?