Книга Тигровая лилия, страница 169 – Катерина Зверь

Но на закате Рамир вернулся. Живой, невредимый, с официальным ответом с Птичьей скалы, припрятанным в мешке среди одежды.

Первая мать одобрила план, предложенный Аларом.

Джемайя несколько раз перечитала доставленное письмо – знакомые буквы не желали складываться в слова, глаза постоянно соскальзывали с одной строчки на другую, словно не могли, не желали читать собственный смертный приговор.

А Джемайя поняла, что совершенно не готова умирать.

Несмотря на все клятвы. Несмотря на все слова, которые она с такой легкостью швыряла Алару в лицо.

Выходит, она лгала ему. И не только ему. Она лгала всему Серому углу, принося клятвы. Она лгала всему городу, заявляя, что готова умереть ради ямаррцев.

Клятвопреступница. Порченая. Порченая по всем меркам.

Они были правы – все те, кто обличительно тыкал в нее пальцем.

И Алар… тоже во многом был прав.

Глядя на то, как рахши со смехом и разговорами готовятся к ужину, Джемайя окончательно стала омерзительна сама себе.

Она больше не могла лгать. Ни себе, ни им, ни кому-либо еще.

Поэтому она отошла подальше, пристроившись на ящиках с припасами возле теплой стены, чтобы не вертеться под ногами, и прикрыла глаза, вслушиваясь в шум вечернего леса.

В шелест листвы на ветру. В стрекот сверчков, не ведающих горя. В приглушенные песни ночных птиц, рискнувших подать голос перед ненастьем.

Уловив шорох чужих шагов, Джемайя открыла глаза – перед ней, закинув на плечо туго набитый мешок, стоял один из старших рахши, Ранджив. Сероватая ткань была перепачкана черной пылью – по всей видимости, Ранджив ходил в подсобный сарай за новой порцией угля.

В зверином обличье Ранджив казался истинным демоном пустыни – огромный, крепкий, с многочисленными шрамами, с длинными, острыми клыками и не менее длинными когтями, с тускло-рыжей шкурой, будто выгоревшей на южном солнце. А в человеческой ипостаси он больше напоминал какого-нибудь торговца с рыночных ярусов – плотный, явно склонный к полноте, с дружелюбной ухмылкой и ямочками на обветренных щеках. Если бы он встретился Джемайе где-нибудь на улицах города, она ни за что бы не заподозрила в нем демона и убийцу. Разве что подивилась бы, с какой легкостью этот человек держит полный мешок угля, – Ранджив небрежно придерживал его одной рукой, будто бы внутри был не уголь, а сухое сено.

— Ты чего такая хмурая, Хенна? – поинтересовался Ранджив таким будничным тоном, словно столкнулся на улице с молоденькой соседкой погожим утром.

— Мне страшно, – вырвалось у Джемайи, и она прикусила язык. Сознаваться в собственной слабости ей не хотелось – но отчего-то после того, как эти два простых слова сорвались с ее губ, Джемайя ощутила странное облегчение.

Возможно, из-за того, что впервые за долгое время сказала правду.

Ей в самом деле было страшно. Страшно – и стыдно за собственный страх.

— Умирать всегда страшно, – понимающе кивнул Ранджив, и Джемайя испуганно подняла глаза – на мгновение ей показалось, что ему каким-то образом стало известно о ее замысле. – Даже если знаешь, что вскоре вернешься в этот мир на четырех лапах. Идем, выпьем винца, – махнул он рукой и поправил лежащий на плече мешок. – У нас еще осталась бутылочка человеческого – специально для тебя придержали!

С этими словами Ранджив направился к навесу, где за общим столом уже рассаживались остальные. Джемайя взглянула ему вслед и едва слышно вздохнула.