Книга Бескрайнее темное море. Том 2, страница 13 – Моргана Маро

Слышавшие его варвары согласно закивали, один даже достал цянскую флейту^[6] и заиграл. Мелодия была чистой и глубокой и напоминала далекое женское пение. Казалось, это кочевница плачет по родным землям, покинутым навсегда, вспоминает луга, стаю диких гусей и несущихся сквозь зеленое море лошадей. Фан Лао до того отчетливо почувствовал всю боль, вложенную в эту мелодию, что сердце сжалось и дышать стало тяжело.

— После падения севера у союза Лан начались тяжелые времена, – продолжил Сы Ху. Подняв сухую ветку, он начал срывать с нее кору. – В Великой Цзянь у нас были свои земли. То было прекрасное время: мы ладили с императором, поставляя к его двору лучших лошадей и мясо, а взамен получали пшено и рис, чтобы прокормиться зимой. Когда же мы бежали от Великого Бедствия Пустоши сюда, на юг, то оказалось, что четыре новых императора уже разделили между собой земли, не оставив нам места!

В голосе Сы Ху проскользнуло негодование, он с хрустом сломал ветку пополам, отбросил ее и отряхнул руки от пыли.

— Племена вынуждены были искать себе новые пастбища. А единственным местом, где мы могли бы собираться несколько раз в год, отныне стал Вэйдахай на пересечении Юйгу, Лаху и Хэкоу. Однако это место находится слишком близко к Великой реке Шэнмин, которая во время обильных дождей выходит из берегов.

— Неужели не нашлось места получше? – не мог не спросить Цин Вэнь. Он больше не насмехался.

— Север у Великой Стены беден. Хуашань вся в горах и холмах, для нас там нет места. В Хэкоу водятся демоны, люди Юйгу презирают нас, а в Лаху сейчас неспокойные времена. Все, что нам остается, – мириться с этим положением.

— Вы пробовали вернуться в Старую Цзянь?

— Да, – с неохотой признался Сы Ху. – Шесть лет назад я пытался это сделать… Мне было семнадцать. Я знал, что зимой там невозможно выжить, и пошел летом. Все, что я видел на многие ли вперед, – сухая, потрескавшаяся земля без единой травинки. Великое Бедствие Пустоши выпило живую ци из этого края, отравило реки и обратило несчастных людей и зверей в моцзя. Я не представляю, как выживают те, кто остался… Да и живы ли до сих пор? После путешествия я понял, что нам не вернуться в Чилэчуань. Нашего дома больше нет.

От его мрачных слов по коже Фан Лао пробежали мурашки. Внутренний дворик старого храма надолго погрузился в тишину, которую изредка прерывало чириканье воробьев, устроивших гнездо под черепичной крышей.

В небольшом отряде Сы Ху было шесть человек, и все оказались его ровесниками, старыми знакомыми. При заклинателе они общались редко, и то на языке союза Лан. Фан Лао не понимал их, однако замечал, как порой хмурится Цин Вэнь. Стоило принцу вступить в разговор, как кочевники недовольно замолкали.

— О чем они говорят? – спросил утром второго дня Фан Лао.

— Чаще всего о тебе, – с неохотой признался Цин Вэнь. – Они гадают, как долго ты продержишься в Вэйдахае без столичных удобств. Вдобавок спорят, кем была твоя мать – танцовщицей или одной из четырех красавиц.

Удивленный, Фан Лао на некоторое время и сам задумался, прежде чем ответить:

— Я много путешествовал и привык спать под открытым небом, так что жизнь в Вэйдахае не принесет мне неудобств, а что касается матери… Ее не стало, когда мне было всего несколько месяцев, однако я видел ее портреты. Она и правда была красавицей. Не в силах ее затмить, меркла луна и увядали цветы.