Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 288 – Иван Оченков

— Сестра наказала.

— Алена? Я-то думал, ты по службе отлучался, а ты и в вотчину заглянуть успел.

— Ну, а чего не заглянуть, когда по пути? Тетушку проведать да сестрицу, сам ведаешь, одни они у меня.

— Тоже верно.

— То-то и оно, что верно, а там соседи собрались, начались, стало быть, расспросы, что да как. Ну, я и рассказал, как с гетманом воевали, как он на приступ шел, как ты из пушек палил.

— Понятно, наплел, поди, с три короба небылиц?

— Да нет, все честь по чести, рассказывал без врак, а как уезжал – так мне Алена и наказала, чтобы я тебя берег и в бой одного не пускал.

— Это почему так?

— А суженый ты ее!

— Чего это вдруг?

— Так ей гадалка нагадала, что суженым ей тот будет, кто ее первым поцелует. А тебя ведь тогда на крыльце никто силой в спину не толкал. Такие вот дела.

— Ты бы сестрице своей объяснил, что я женат, да не на ком-нибудь, а на королевской дочке, чтобы девка себе глупостями голову не забивала.

— Да я говорил ей, дурочке, что не по себе сук рубит, но тут разве поспоришь. Так что Христом богом тебя молю – не лезь ты в пекло, и без тебя найдется кому мечом махать. Тебе смешно, а она мне чуть плешь не проела.

— Ладно-ладно, уговорил, раз Алена твоя просит, значит, не буду. Ты мне лучше вот что расскажи – вы ведь Вельяминовы, Годуновым родня. Каким тебя нечистым к Дмитрию-то занесло?

— Эх, князь, то дела давние.

— А ты расскажи, я послушаю. Может, чего интересного узнаю.

— Ну, слушай, если интересно. Скажу тебе сразу, князь, что Борис, как царем стал, родни своей не забыл. Батюшка мой в окольничие вышел и уже шапку боярскую примерял, каковую бы ему при Федоре Ивановиче как ушей не видать. Я тогда еще новиком был, и мне по отечеству в жильцах начинать службу выходило, – ан нет, меня в стряпчие пожаловали. Да отцу намекнули, что коли я не дурак буду, то стоять мне в рындах подле его царского величества, а там и до стольника рукою подать.

— И чего тебе в рындах не понравилось, или не взяли?

— Ты не перебивай меня, князь, дослушай. Как раз в то время царевич Дмитрий и объявился в литовских землях. Времена тогда тяжкие были, недород, голод, а тут еще это. Стали некоторые земли да города откладываться от Бориса да присягать Дмитрию. Царю Борису, понятное дело, это не по нраву пришлось, и стал он войска посылать, чтобы измену выкорчевывать. Вот в одно такое войско и я попал. Да чего я вру-то сам себе! Не попал, а сам напросился. Хотел службу царю послужить, ну и выслужиться, конечно, как без этого. Приехали мы в одну такую слободку, выгнали людей из домов их на улицу перед церковью и спрашиваем: «Кому вы, собачьи дети, веруете?» А они нам кротко так, но твердо: «Царевичу Димитрию, сыну Ивана Васильевича». Мы им, понятно дело, плетей, а под плети пытаемся вразумить – дескать, царевич-то в Угличе сам себя зарезал и умер давно.

— И что, вразумили?

— Да как тебе сказать, кто-то тверд в своей вере остался, а какие и покаялись, да только никому и покаяние нужным не оказалось.

— Это как?

— Да так, князь, одним хотелось царю послужить, а другим пограбить да поозоровать. Так что сперва плетей, потом дубьем, а потом разошлись – и саблями. Бабы закричали, детишки заплакали, наши кто грабить, кто избы поджигать, кто баб сильничать кинулись. А жители местные – кто бежать, а кто – ровно мученики христианские перед нами, только плачут и богу молятся. Тут смотрю, воевода наш младенчика у бабы какой-то отнял, за ноги раскрутил – да и об угол. Да так, что кровь до меня долетела. Тут у меня будто пелена с глаз упала, понял, что творю вместе со всеми неподобное, и того греха мне век не отмолить. Ну, и когда мы назад возвращались, отстал от своих и подался к Дмитрию посмотреть – каков он. Точно ли государь природный?