Книга Приключения Иоганна Мекленбургского, страница 271 – Иван Оченков

Увы, длина веревки была явно недостаточной, а темнота не позволяла определить, насколько. Повисев некоторое время в неизвестности, я вспомнил все молитвы, которые знал, и разжал руки. Приземление заставило вспомнить все ругательства. С сожалением констатировав, что второй список получился гораздо длиннее, я где ползком, где шагом поковылял к берегу Неглинной. Осторожно, чтобы не выдать себя плеском, войдя в воду, я тихо поплыл, закрепив на надутом бурдюке перевязь со шпагой и пистолет. Найти целый бурдюк, к слову сказать, было совсем не просто. Голодающие солдаты усердно резали на ремни всю доступную им кожу, пытаясь выварить хоть что-то съестное. Вода, показавшаяся сначала теплой, постепенно стала вытягивать из меня тепло, и вскоре я стучал зубами так, что казалось, меня слышат на обоих берегах. Не помню, сколько времени я плыл вдоль реки, стараясь отплыть подальше от кремля, пока ноги не стали цепляться за дно. Судорожно упираясь в ил ногами, я вскоре выбрался на довольно топкий берег и в полном изнеможении упал на него. Последнее, что я запомнил, – это склонившееся надо мной усатое лицо. «Казак?» – успел я подумать, прежде чем впасть в забытье.

Очнулся я уже днем от того, что в воздухе невыносимо пахло кашей. Осторожно приоткрыв глаза, я понял, что лежу на возу, накрытый какой-то рогожей. Болела ушибленная во время падения нога, но, в общем, терпимо. Рядом потрескивали дрова в костре, над которым стоял таган с изрядным котлом. Сводящий меня с ума запах доносился как раз оттуда. Кашеварил какой-то щуплый паренек, в котором я узнал своего давешнего знакомого – Мишку Татаринова. Увидев, что я очнулся, он тут же закричал:

— Дядька Лукьян, князь очнулся!

— Чего орешь, оглашенный? – беззлобно пробурчал старый казак и, посмотрев на меня, сказал: – Здорово ночевал, князь!

— Слава богу, – отвечал я, припомнив, как в таких случаях говорили казаки.

— То-то, что слава богу – ты, князь пресветлый, как в реке-то оказался?

— По глупости, ходил до девок гулящих – и в воду упал.

— Веселый ты человек, князь, – засмеялся казак, – только вот хорошо, что с рядом с часовыми Мишка оказался и признал тебя, прежде чем они прибили, да меня кликнул. А то бы ты сейчас апостолу Петру шутки шутил.

— Я ж и говорю, что по глупости!

— Ладно, живой – и слава богу, есть-то будешь?

— Коли дадите, то поем, нальете – так и выпью.

— Ну, точно тебя казак воспитывал!

Тем временем Мишка набрал в плошку варева из котла и с улыбкой подал мне. Я, не чинясь, принял посуду и стал, обжигаясь, отхлебывать. Называлось это блюдо саламатой и больше всего походило на вареный клейстер с салом, но мне с голодухи показалось необычайно вкусным. Не успел я расправиться со своей порцией, как появились несколько всадников, в которых я узнал Аникиту с Казимиром и Анисимом.

— Ты посмотри! – воскликнул Вельяминов. – Мы его обыскались, все глаза проглядели, а он у казаков саламату хлебает!

Анисим с Казимиром помалкивали, но всем своим видом выражали солидарность с ним. Я в ответ не нашел ничего лучше, как пожать плечами и продолжать прием пищи, что еще более возмутило Аникиту.

— Князь! У тебя совесть есть? Какая нелегкая тебя в кремль понесла, нешто без тебя не справились бы?

— Ну ладно тебе, будет! – отставил я плошку, дохлебав свой немудреный завтрак. – Получилось так, не хотел я. Сами-то как?