Книга Дипломатия броненосцев, страница 68 – Иван Оченков, Антон Перунов

Газетчики буквально охотились на Шестакова и его офицеров, но если другие наши моряки старательно уклонялись от общения с прессой, то привыкший к американской демократичности Иван Алексеевич никому не отказывал в интервью, рассказывая досужим писакам иной раз такие дикие истории, что мне оставалось только посмеиваться над человеческой доверчивостью.

При всем при этом командир «Аляски» умело обходил неудобные и скользкие вопросы, а когда его напрямую спросили о судьбе золота, хранившегося в Ирландском Банке, пожал плечами и сказал, что не вмешивался в распоряжения революционной администрации. Чем, конечно же, лишь подстегнул ходившие слухи.

Стоит ли удивляться, что уже через неделю молва превратила миллион фунтов стерлингов в пять, один из которых в качестве призовых причитался командам «Аляски» и «Аскольда». Неженатые до сих пор офицеры в глазах не слишком богатых датских аристократов разом обернулись в завидных женихов и стали получать приглашения на все балы, званые ужины, рауты и прочие светские мероприятия.

Дамы засыпали господ-офицеров любовными посланиями, отцы семейств желали пристроить перезревших дочерей, коммерсанты предлагали выгодно вложить капиталы, отчего у многих шла голова кругом. После долгих месяцев и лишений и воздержания для них наступил праздник, которым грех было не воспользоваться. И первым, кто бросился в омут удовольствий, оказался сам Шестаков.

Кончилось все, как и следовало ожидать, не слишком хорошо. После очередного праздника, устроенного в честь «Последнего корсара» магистратом стольного града Копенгагена, одна из воспылавших чувствами дам сумела прорваться в номер бравого капитана первого ранга и обнаружила, что ее место в сердце и постели занято какой-то соперницей. Точнее двумя…

Будучи не в силах выдержать подобного удара судьбы, экзальтированная дамочка схватила на столе нож для разрезания бумаг и кинулась на обидчиц, чтобы лишить их жизни. Те, не будь дурами, стали защищаться подушками, из-за чего номер в гостинице вскоре стал напоминать птицеферму во время массового забоя несушек.

Иван Алексеевич, конечно же, пытался благородно унять расходившихся поклонниц, крича им, что никому и ничего не обещал и жениться, во всяком случае, не намерен, после чего оскорбленные в лучших чувствах дамы внезапно примирились и обратили свой гнев уже против него. Это для нашего рейдера оказалось уже немного чересчур, и не дрогнувший в десятке абордажных схваток моряк был вынужден спешно ретироваться, натягивая на бегу штаны.

Замять подобный скандал было никак невозможно, так что после получения выдержанного в крайне решительных выражениях письма от датского морского министра капитан-командора Уве Микельсена мне ничего не оставалось, как вызвать к себе проштрафившегося офицера.

— Что-то ты, любезный Иван Алексеевич, совсем плох стал, — вздохнул я, глядя на безукоризненно, если не считать пары припудренных царапин на лице, выглядевшего офицера, — не радостный какой-то… Взгрустнулось поди?

— Виноват! — вытянулся он.

— Или взбледнулось⁈ Что молчишь?

— Не знаю, что и сказать, Константин Николаевич.

— Вот значит, как. Не знаешь! А я бы как раз послушал, как из такого хорошего и нужного дела, как торжественный раут в честь храбрых русских моряков, получилась разнузданная оргия со свальным грехом и поножовщиной⁈