Книга Дипломатия броненосцев, страница 104 – Иван Оченков, Антон Перунов

— И как называется это чудо технической мысли? — немного ошарашенно спросил я.

— ' Brandtaucher ' — расплылся в улыбке ее создатель — бывший сержант баварской армии по фамилии Бауэр. — Некоторые еще зовут ее «Железным тюленем», но мне это название не по душе.

— Ну да, «Пожарный-ныряльщик» гораздо лучше. Погружаться пробовали?

— Пробовали, — был вынужден признаться Бауэр. — Правда, не слишком удачно. Но все потому, что из-за нехватки денег лодку пришлось уменьшить, а конструкцию изменить и упростить. Например, глубина погружения уменьшилась с 30 м до 9,5 м. И все же мой «Ныряльщик» не так и мал. Длина — 8,07 м, ширина корпуса — 2 м, высота — 3,76 м, а полное подводное водоизмещение — 30,5 тонн.

— Готовились воевать с датчанами?

— Да, ваше высочество. Но теперь это в прошлом, зато такой аппарат может пригодиться вашему флоту для тайных операций хотя бы против британцев! Если увеличить размеры, чтобы разместить больше гребцов…

— Никаких гребцов, Бауэр! — покачал я головой. — Нужен механический двигатель. Хотя размеры увеличить все-таки придется. Кстати, где делали корпус?

— На здешнем заводе «Швеффель Ховальдт».

— Ого. У нас есть предприятие, которое может строить суда с железными корпусами. Чудно…

— А как же «Брандтхаутер»?

— Не беспокойтесь, господа голштинцы, будут у нас и «хаутеры»!

Все-таки чудны дела твои Господи! Вот, кто бы мог представить, что в этом городишке мне встретится эдакое железное чудо-юдо? И ведь нельзя сказать, чтобы технологии запредельны. Буквально через каких-то десять летподводная лодка конфедератов «Ханли» совершит первую удачную атаку и потопит шлюп «Хаусатоник». Сама, правда, тоже погибнет, но только потому, что будет использовать шестовые мины. Но нам же это делать не обязательно? В конце концов, торпедист я или кто?

Париж, как много в этом слове для сердца русского слилось, — мог бы с полным на то основанием написать классик, если бы говорил об аристократии или интеллигенции. Чудесный город — центр мира, средоточие искусства и науки, а также всех мыслимых и немыслимых развлечений. Ни Костя, ни я в своей прежней жизни никогда не бывали во Франции и ее столице, но много слышали об их красоте.

Увы, Париж образца 1855 года мало соответствовал этим представлениям. Ставший всего два года назад префектом департамента Сена неугомонный барон Осман еще только готовился перекроить улицы старого города, чтобы вырвать его из средневековья. Проложить широкие бульвары, модернизировать, а точнее создать заново городскую канализацию, превратить в благоустроенные парки Булонский и Венсенский лес.

— Папенька, что вы ищете? — поинтересовался заметивший мой взгляд Николка.

— Да так, кое-что, — улыбнулся я в ответ, сообразив, что и впрямь ищу глазами ажурную конструкцию 300-метровой башни инженера Эйфеля, которая появится, если мне не изменяет память, лет через тридцать к Всемирной выставке.

— А зачем?

— Не знаю, сфотографироваться, наверное.

К слову сказать, обычая делать фотографии на фоне памятников архитектуры еще не появилось. Так что у нас с сыном есть все шансы стать первыми.

Встречали нас, что называется, с помпой. Французы вообще в этом смысле довольно странные люди. Мы ведь еще совсем недавно воевали. Даже обмен пленными толком не начался, а меня принимали как дорогого гостя и лучшего друга Второй Империи. Почетные караулы с оркестрами, толпы непонятно чему радующихся парижан, восторженные барышни с цветами.