Книга Маг, запирающий страны, страница 73 – Aki

— Идёт, — шептали её бескровные губы. — Идёт, батюшка-Хозяин… Дело своё вершить идёт…

Она закрыла глаза, откинув голову. Внутренним зрением, тем, что не зависит от возраста и плоти, она увидела ЕГО.

Увидела одинокую фигуру в далёкой степи. И увидела, как из неё, будто лучи из средоточия паутины, рванулись в мир золотые нити-поводья. Они ловили саму душу земли, её жилы-течения, её больные, опалённые войной места, и натягивались, беря сам под узду.

— Ой, лешеньки-лешие… — вырвалось у старухи. — Да он ж не воевать… Он ж отделять пошёл…

И она поняла. Поняла раньше всех аналитиков с их машинами… Он не насылал кару. Он проводил черту. Великую, нерушимую черту между тем, что было, и тем, что будет. Между злом старым, что пряталось в каменных гробах-дворцах, и новой, строгой волей, что восстала из пепла.

Земля под её босыми, корявыми ногами дрогнула. Не здесь, нет. Где-то там, за тысячи вёрст от неё. Но дрожь эта прошла по всем жилам мира, и Марфа её почуяла. Стон, рёв, визг поднимающейся земли донёсся до неё.

Она открыла глаза и подняла голову к небу. И увидела ЭТО.

На востоке, над лесом, в самой выси, где обычно было просто пустое, больное небо, проступило сияние. Словно бы кто-то пролил на невидимый купол жидкое, пульсирующее золото.

Оно переливалось, мерцало, и в нём угадывалась страшная, правильная сетка — как морозные узоры на стёклах. Это был край. Край того самого золотого кокона, что теперь накрыл целую империю. И отсюда, за тысячи километров, он был похож на тонкую, огненную кайму на горизонте — знамение, явленное всему миру.

А потом по этой кайме, далёкой и беззвучной, пробежали вспышки. Точно искры по раскалённой проволоке. И ветер, тихий до этого, вдруг закрутил у её ног пыль вихрем, зазвенел в листве осин жалобно и испуганно.

— Грань поставил, — удовлетворённо прошептала Марфа Степановна, и её голос, скрипучий и ясный, разнесся по пустой деревенской улице. — Грань меж их спесью старинной да нашей долей горькой. Посадил их в клетку золотую, пускай кипятятся теперь в своей злобе, друг дружку пожирают. А нам… нам передышку дал.

К ней из соседней избы вышла молодая женщина, Настя, с ребёнком на руках. Лицо у неё было белое, испуганное.

— Бабка Марфа, что это? Опять война?

— Не война, детка, — повернулась к ней старуха, и в её выцветших глазах было странное спокойствие. — Суд. Суд пришёл. Только не наш, человечий. Природный. Лесной. Хозяин, значит, нашёл того, кто землю матушку язвой жёг, да и припечатал его. В его же злобе. Смотри.

Она указала корявым пальцем на восток, на золотую кайму.

— Видишь грань-ту? Это теперь надолго. Пока сам Хозяин не снимет. Там теперь их царство. А здесь — наше. И жить нам тут надо по новому. По строгому. По правде. Как он укажет.

Ребёнок на руках у Насти заплакал. Не от страха — от необъяснимого, мощного энергетического импульса, прокатившегося по миру.

Марфа Степановна снова закрыла глаза. Она почувствовала, как далеко-далеко, в сердце той золотой бури, стоит он. Не человек. Не дух даже. Явление. Сама строгость, обретшая форму. Его глаза, пылающие, как два холодных солнца, смотрят не на Китай, а сквозь него, в саму суть вещей. Смотрят и видят.

— Строгость пришла, — прошептала она, и в её шёпоте было принятие, древнее, как окружающие их деревеньку леса. — Не милость, не кара. Строгость. Как в лесу: волк овцу ест — это строго. Дуб сосну заглушает — это строго. Зима лето сменяет — это строго. Он теперь и есть та самая строгость мира. И нам под ним жить. И слава Богу, что так. Ибо иначе — всем бы смерть пришла. Хороший хозяин силу великую получил…