Книга Маг, сдерживающий армии, страница 77 – Aki

— Триста двадцать семь, — мельком буркнула она, всё ещё не поднимая глаз, протягивая руку за деньгами.

Я достал из кармана деньги. Пачка пятитысячных. Вот же чёрт, даже не разменяли… Я отогнул одну новенькую, хрустящую купюру, протянул вперёд. Женщина наконец подняла на меня глаза, увидела купюру, потом мельком глянула на моё лицо, и её брови, густо подведённые карандашом, сдвинулись в осуждающую складку. Что-то в её взгляде дрогнуло. Не страх, не опаска перед незнакомцем. Скорее… настороженное любопытство, смешанное с глубокой, привычной ко всему апатией и лёгким раздражением.

— Сдачи нет, — твёрдо, без обиняков сказала она. — Мелкими давайте. Или картой.

Я замер. У меня не было «мелких». Только эта пачка и ключ-карта от резиденции, которая здесь явно не сработала бы. Карты у меня не было вообще.

— Я… — начал было я, и мой голос снова звучал хрипло, непривычно. — У меня только…

— Да ладно, Кать, дай человеку сдачу! — раздался хриплый, пропитанный табаком голос сзади. — Видишь же, человек не местный.

Я обернулся. Мужик в камуфляжной куртке стоял прямо за мной с пачкой «Беломора» и бутылкой дешёвого портвейна в руках. Его лицо было обветренным, как старый дуб, глаза узкими, но острыми, умными. Он смотрел на меня не как на диковинку или угрозу, а как на какого-то недотёпу-горожанина, попавшего в глушь.

— Ты чё, с утра такие купюры в деревне меняешь? — Он усмехнулся, обнажив жёлтые от никотина зубы, и полез в карман куртки. — Давай, Кать, с него триста тридцать, с меня — двести. И всё чин-чинарём. Не гневи бога.

Женщина за кассой — Катя — тяжело, устало вздохнула, словно эта просьба была величайшей несправедливостью, но взяла деньги у мужика, быстро отсчитала сдачу мне и ему, швырнув монеты на стойку.

— Спасибо, — выдавил я, собирая звонкие рублёвые монеты и смятые десятки.

— Не за что, — мужик взял свой портвейн и сигареты, сунул их в глубокий карман штанов. — Я ж вижу — человек с востока. Приезжий. У нас тут все свои, своих не кидают. — Он кивнул мне коротко, будто ставя точку в разговоре, развернулся и вышел из магазина, снова заставив звенеть колокольчик.

Я стоял, сжимая в одной руке пакет с курицей, в другой — сдачу. «Человек с востока». Он принял меня за беженца с разгоревшегося конфликта? За контрактника, вернувшегося с заработков? Или просто за чужого, за «понаехавшего», который не знает местных правил? И помог. Не из благородства, а из простой, деревенской, общинной солидарности. «Своих не кидают». Эта солидарность не имела ко мне, к тому, кто я есть на самом деле, никакого отношения. Она была слепа и направлена на вымышленный образ. И от этого была ещё ценнее и… горше.

Женщина снова уставилась в экран телефона, явно демонстрируя, что наше взаимодействие окончено. Я же повернулся и вышел на холод, на парковку.

Мужик в камуфляже уже заводил свои жигули. Старый двигатель чихал, фыркал, но в итоге заурчал неровно. Увидев меня, стоящего с пакетом, он махнул рукой из приоткрытого окна.

— Будь здоров! Не замерзай!

Машина дёрнулась, чихнула клубом сизого выхлопа и покатила по разбитой дороге, оставляя меня одного на пустынной парковке перед магазином.

Я стоял, слушая, как звук мотора медленно растворяется в морозной тишине, поглощаемый лесом. В руке — пакет с мясом. В кармане — сдача. В голове — тишина. Даже внутренний голос, тот самый прапорщик, замолчал, наблюдая. Наверное, он тоже был ошеломлён.