Книга Маг, сдерживающий армии, страница 114 – Aki

Марфа Степановна не испугалась. Она прожила уже двести восемьдесят лет, видала и войну, и голод, и колдовские отповеди. Страх для неё был делом житейским. Но это было не страх. Это было знание. Знание старой крови, что текла в её жилах от прабабок-ведуний.

Она подняла лицо к небу, закрыла глаза и прислушалась не ушами, а тем, что осталось от родового дара. И увидела.

Не глазами. Внутри самой себя. Её старым глазам открылась огромная, дрожащая золотая паутина, что накинулась на весь мир. И в её центре — чёрная, пульсирующая точка. Точка, которая была и раной, и глазом, и сердцем. От неё расходились волны. Волны тишины. Волны, которые гасили другие, мелкие, беспокойные огоньки — те, что метались и кричали в ужасе.

— Родился, — прошептала она сухими губами. — Хозяин родился. Не наш, не ихний. Ничейный. Строгий.

Вечером к ней, как водится, потянулись соседки. Не за лечением — за смыслом. Многие в той затерянной деревушке имели свои дары природы. Что за гул был ночью? Что за странные сполохи на горизонте видел пастух?

Марфа Степановна сидела на лавке, пила чай из горьких трав и смотрела на покосившийся колодец.

— Война не та стала, — сказала она просто, без предисловий. — Раньше люди людей убивали. Пушками, пулями. А теперь… силы иные вступили в спор. Не наши. Силы эти сами по себе. Как гроза, как мороз.

— А наш то маг? Что в новостях показывают, он же наш? — робко спросила молодая сноха Настя, качая на руках ребёнка.

Старуха долго смотрела на неё, а потом на младенца.

— Он ничей, детка. Он как… как топор в руках дровосека. Может избу срубить, может человека зарубить. А может в стену себя вбить и сказать: «Всё, больше этим топором никто не рубит». Он сейчас в стену вбит. Больно глубоко. И дрожит ещё от злобы тихой. От этой дрожи земля и вздыхала.

— Значит, хорошо? — не унималась Настя.

— Не хорошо и не плохо, — покачала головой Марфа. — Строго. Пока топор в стене — никто с топором не бегает. И наш, и чужой. А коли кто полезет его выдергивать… — она сделала паузу, и в её мутных глазах мелькнуло что-то древнее и беспощадное, — того он и прихлопнет. Не со зла. Со строгости. Как мать ребёнка за дело шлёпает. Чтобы неповадно было.

Она отпила чаю и добавила уже тише, будто себе:

— Теперь жить все будем под этим топором. На стене. Привыкнем. А кто не привыкнет… тем худо будет. И молиться надо теперь не так. Говорите перед сном: «Хозяин, не гневайся». И смотрите в оба. Чтобы своё дитё, не дай Бог, силы эти чужеродные не тронули. Чтобы оно просто человеком росло. Это всё, что нам теперь осталось, родненькие

Соседки разошлись, неся по деревне новую, странную притчу. Не о герое-защитнике. О строгом Хозяине, который наведёт порядок в своём лесу, не спросив, нравится ли этот порядок волкам и зайцам.

А Марфа Степановна так и сидела на скамье, глядя в небо. Она больше не слышала звона. Но знала — он там. На стене топор. Дрожит. И отныне так будет всегда. Мир стал теперь проще и от того страшнее. В нём не осталось места для человеческих амбиций. Осталось только одно правило: не раскачивай стену.

И старуха, впервые за многие годы, почувствовала не тревогу, а странное, горькое спокойствие. Потому что в мире, где правит безличная, страшная Строгость, маленькому человеку, знающему своё место, жилось… может, и не хуже, чем в мире, где правили жадные и глупые люди с игрушками, которые теперь были бесполезны.