Книга Ненужная княгиня 2, страница 42 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Не плачь... я жив, — его губы раздвинулись в слабой улыбке.

Голос тоже был слабым. Хриплым, сломанным, едва слышным. Мещерский снова бредил. Сверля меня взглядом, он видел что-то своё. Свою Марьюшку. Выражение его лица было таким, будто он вечность бродил в темноте и вдруг увидел свет, который уже не чаял увидеть.

А я вдруг почувствовала, что по щекам и правда катятся слёзы. Быстро вытерла их свободной рукой и прошептала:

— Я... я не плачу.

Станислав не ответил. Его веки дрогнули, поползли вниз, но он с усилием поднял их снова. Его горячие пальцы поверх моих шевельнулись — он словно хотел пожать мою руку, но не было сил.

— Донесение... — пробормотал он едва различимо. — Бенкендорфу... Александру Христофоровичу... не могу...

Дёрнулся, будто собираясь подняться, и я с испугом прижала его за плечи к койке.

— Тише, не надо, — сама переплела наши пальцы, отвлекая его. — Никаких донесений. Спите.

— Должен... — он закашлялся, задышал тяжело, морщась от боли в руке. — Не могу... не успел...

Не зная, что ещё сделать, я стала гладить его по голове свободной рукой, пропуская влажные от испарины волосы сквозь пальцы.

— Успеете, — шептала, как заклинание, а беззвучные слёзы продолжали стекать по щекам и капать ему на рубашку. — Всё успеете. Только не сейчас.

Станислав успокоился, замолчал, но так и продолжал сжимать мою руку здоровой.

И смотрел на меня так странно... Пронзительно. Будто разглядывал необычную диковинку. Или меня — настоящую.

— Другая, — произнёс он внезапно.

Я замерла.

Он влился в меня взглядом. Тот был мутный, зрачки — расширенные, в них отражалось моё побледневшее лицо. А потом пальцы Мещерского сжали моё запястье.

— Кто вы?.. — произнёс он чётко и холодно. — Куда вы её дели?..

В каюте стало очень тихо. Слышался только плеск волн за бортом и его дыхание —частое, рваное.

Я не знала, что отвечать.

Правду? Какую правду?

Что я заняла тело его возлюбленной, пока та умирала от яда? Что я — самозванка, которая носит её лицо, пользуется её памятью, пытается спасти её мужчину? Что я не имею на всё это никакого права?

Он ждал. Его расфокусированный взор метался по моему лицу, цеплялся за глаза, за губы, будто искал доказательство своим подозрениям. Какой-то опознавательный знак.

А я уже не понимала, бредит он или пришёл в себя. Но раскрывать свою тайну не собиралась. Что сделают с самозванкой, рядящейся под княгиню — лучше не думать. Достаточно вспомнить судьбы других самозванцев. Всяких Лжедмитриев, например, княжну Тараканову...

— Я... я здесь, — прошептала на свой страх и риск. — Ваша Марьюшка здесь, и никуда не денется. А остальное... неважно.

Я лгала, но это была ложь во спасение.

Станислав ещё долго всматривался. Наконец его тяжёлые веки сомкнулись, и он провалился в сон — или в забытьё. Пальцы на моём запястье ослабли, но не разжались совсем.

Я сидела не шевелясь, пока не явилась Груня и не принесла мне обед.

Потом я поила Станислава водой с вином, он глотал, не открывая глаз. Клала ему на лоб холодные тряпицы, смачивала виски уксусом, поправляла сбившееся одеяло.

До вечера дважды меняла повязку и чистила рану. И снова мне показалось, будто кожа по краям, ещё недавно багровая, натянутая и блестящая, стала светлее. Да и на ощупь уже не такая горячая.