Книга Ненужная княгиня 2, страница 104 – Алина Углицкая, Елизавета Соболянская

— Помилуйте, княгиня, — заверила мадам, пряча деньги в ящик стола. — Всё будет готово в кратчайшие сроки. Я своё слово держу.

В экипаж я вернулась с огромным облегчением, радуясь, что маменька не предложила купить или примерить что-то ещё. Села в угол, прикрыла глаза. Записка так и жгла мне ладонь.

Тётушка что-то тихо говорила о бульоне и свежей сорочке, маменька отвечала ей тем же. Я не слушала. Только считала минуты до того момента, когда останусь одна.

Но и дома мне не дали уединиться: встревоженная моим бледным видом, тетушка развела суету. Приказала подать воду с уксусом, полотенца, свежее бельё. Груня хлопотала вокруг, Дуняша стояла у двери, сложив руки на животе.

— Сначала освежим кожу, — перечисляла Елизавета Ивановна. — Потом приляжешь, выпьешь бульону с перепелиным яйцом и гренками. Я сейчас распоряжусь на кухне, Мари!

Мне оставалось лишь молча кивать и молиться, чтобы всё быстрее закончилось.

Обе княгини мне нравились, и вызывало симпатию то, как они любят Мари. Но их любовь была... утомительной. Может, потому что я сама не привыкла к такой заботе и воспринимала ее как навязчивость, а может, потому что внутри всё дрожало от желания побыстрее увидеть, что в той записке.

Наконец, уложив меня в постель, обе дамы ушли. Но ещё оставались Дуняша и Груня. Они возились за ширмой, убирая после умывания.

— Груня, — сказала я, — идите пока, пообедайте. Я позову.

Дуняша стрельнула в меня острым взглядом, но спорить не стала. Мы-то, благородные дамы, в Летнем саду успели выпить чаю с пирожными, а горничные так и ходили голодными.

Оставшись одна, я ещё с минуту прислушивалась, не прозвучат ли чужие шаги за дверью, не раздастся ли шорох платья. Затем, стараясь не издавать лишних звуков, вынула записку, которую успела спрятать за пазуху, и развернула дрожащими пальцами.

«Мари! Смиренно жду встречи с вами на вечере у герцогини Лейхтенбергской. М.»

Всего одно предложение. Но я перечитала три раза, подмечая спрятанное между строк: Станислав писал о вечере так, словно меня туда уже пригласили. Значит, приглашение от Великой княгини — дело решённое, и он об этом знает. И так же знает, что отказаться дочери императора я не смогу.

Прижав бумагу к губам, я задохнулась от накатившего щемящего чувства.

Смысл у записки мог быть только один: Станислав давал понять, что тоже там будет. Что он тоже скучает и мечтает о встрече.

От осознания этого мне стало тепло. Захотелось смеяться и плакать одновременно. Вскочить, закружиться по комнате, целуя шершавый лист.

Но я понимала — нельзя.

Вздохнув, изорвала записку в мелкие клочья и бросила в печь-голландку. Её ещё протапливали по вечерам, потому что майские ночи были прохладными.

Едва я успела закрыть чугунную дверцу, как вернулись Дуняша и Груня. Первая тут же обыскала взглядом комнату и даже к окну подошла, проверить, не пыталась ли я выбраться из него — другой причины я не придумала. А Груня, увидев меня на ногах, всплеснула руками:

— Княгинюшка! Зачем же вы встали, ложитесь немедля. Маменька ваша велела, чтобы вы спали, а то цвет лица испортится.

Я чуть не рассмеялась, но смиренно вернулась в постель, выпила принесённый Груней бульон и... действительно вскоре уснула.

Во сне мне привиделся Станислав. Мы кружились с ним в вальсе.