Книга Ангелина. Проклятая сила, страница 26 – Салма Кальк

— И что же, вы решили, что если напакостить, то лучше и будет? — сощурилась Ульяна Федотовна.

Обе продолжали реветь — что ничего они не решили, а просто так нечаянно вышло. Но всё равно поделом ей, то есть мне, а то что она вообще.

Вот-вот, а то что она вообще, нарисовалась, не сотрёшь.

— Что тут развели, спать пора уже добрым людям, а они разговоры разговаривают, — мы и не заметили, как подкрался по лестнице Кирила Евсеич, и тут же стало тихо, очень тихо, даже обе дурищи хныкать перестали.

Ему Ульяна Федотовна тут же и пояснила — что Наташа с горничной испортили мои вещи.

— Арина Мироновна, — хозяин только бровью повёл, а повариха уже стояла перед ним.

— Прости, Кирила Евсеич, нечаянно она, — повариха поклонилась едва не в пояс.

— Сама всё знаешь, так? — взглянул сурово. — Забирай, — кивнул он на Таньку, — и сама определи ей наказание, а мне потом расскажешь, как наказала. Напомни, что здесь я решаю, кто где живёт и кто что делает, а если она не согласна, так дорогу знает. И это тебя в любом доме примут с радостью, а её — нет, мы уж с Ульяной Федотовной о том позаботимся.

Арина Мироновна сжала сурово губы и только головой на Таньку шевельнула, да вниз пошла. Та припустила за матерью. А Кирила Евсеич продолжал.

— Наташка, много воли взяла, да? В тёмную до утра ступай.

Та заревела и беспрекословно пошла куда-то вниз. А Кирила Евсеич уставился на меня.

— Что испортили?

— Вся одежда моя мокрая, сушить надо.

— Суши. Фрося, покажи, где сушить, — огляделся, упёрся взглядом в Матрёну. — Поможешь.

Та только молча поклонилась.

— А ты придёшь утром до завтрака в мой кабинет, — сказал мне, повернулся и пошёл дальше по коридору в свою комнату.

Все выдохнули.

Ульяна Федотовна с ближними молча удалилась, остались Фрося, Матрёна да я.

— Показывай, что там, — брезгливо сказала Фрося.

Осмотрела в комнате мои вещи, сказала, где внизу можно их развесить, где взять тряпку, чтобы убрать воду на полу и что у нас с Матрёной полчаса на всё, а больше нечего по дому ночью шарахаться. Это звучало справедливо.

— Спасибо, Ефросинья Еремеевна, — я даже чуть поклонилась.

Та приняла это, как должное, и с поджатыми губами отбыла куда-то к себе. А Матрёна выдохнула и обняла меня.

— Ох, Ангелинушка, непросто тебе здесь будет. Что-то ещё хозяин для тебя с утра выдумает!

— Да как будет, что теперь. Я уж вовсе думала, меня признают виновной, а эти две просто всех обманут, и только.

— Кирилу Евсеича, говорят, обмануть сложно. Ещё Аксинью — про неё сказывают, что давно, в юности ещё, ходила к святому месту, и снизошло там на неё благословение, и неправду она на полёте чует, и говорит о том всегда обоим хозяевам, за то её тут и кормят.

Надо же, как бывает-то, подумала я, пока мы с Матрёной перетрясали мои немногочисленные одёжки, складывали их в деревянное корыто и потом тащили вниз, где вправду был закуток с верёвками — наверное, там обычно и сушили стирку.

— А Арина меня не заест за свою доченьку? — спросила потом уже,когда поднялись обратно в комнату и привели её в порядок.

— Ох, с ней тоже непросто. Она ж раньше служила аж в самом губернаторском доме, и муж её тоже, да кого-то он там, говорят, ограбил, и пошёл по этапу. Саму её не выгнали сразу только потому, что стряпуха отменная, хорошо выучилась, а Танька её совсем ещё мала была тогда. А когда Кирила Евсеич её оттуда переманил, то её и отпустили-то легко — мол, жена вора, зачем такую держать. Её-то за честную считают, но не забывают, кто её муж. А Танька… такая Танька. Кирила Евсеич Арину уважает, потому и Таньку сам не выпорол, а мог бы.