Книга Наследие графского рода, страница 42 – Таисия Тишь

Но думал он не о ней. Его занимала другая мысль, холодная и ясная. Берг, при всей своей скользкости, — не враг, а сейф. Отец всю жизнь строил вокруг себя крепости изо лжи и обязательств, думал, что управляет людьми, как фигурами. Но те, оставшись без игрока, начали жить своей жизнью. И Берг теперь — хранитель ключей от дверей, которые отец запер перед смертью.

«Интересно, — подумал Юра, сворачивая в переулок, — понимает ли сам Берг, что он сидит на пороховой бочке? Торгуется он не за деньги, а за право не быть взорванным прошлым».

Эта мысль придала Юре уверенности. Он намеревался не просить. Он шёл забирать ключи. А если все ключи ему не сдадут, у них в хозяйстве найдётся отличная отмычка.

В парадном, где располагалась контора, пахло сыростью и кошками, но стоило открыть массивную дубовую дверь с медной табличкой, как время отступало на десять лет назад, впуская в старые дорогие кабинеты.

В помещении стоял тяжёлый, спёртый дух: смесь несвежего табачного дыма, дорогого одеколона и валерианы. Юра не сел. Он встал перед массивным дубовым столом, положив ладонь со старым шрамом на костяшках прямо на папку с документами. Берг сидел напротив, нервно поправляя манжеты. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльные гардины, безжалостно высвечивал его серую, небритую кожу и красные прожилки в глазах. Он выглядел как загнанный в угол человек, который всё ещё надеется выскользнуть через мышиную нору.

— Я пришёл не за наследством, Роберт Людвигович. — Голос Юры был тихим, но в этой тишине звенела сталь, от которой у поверенного холодело внутри. — Я знаю, что по вашим бумагам оно принадлежит Павлу. Оставьте это. Я пришёл за своим.

Берг непонимающе моргнул, его пальцы судорожно перебирали мраморное пресс-папье, словно он искал, чем защититься.

— За своим? Юрий Александрович, помилуйте, время сейчас такое... Все счета заморожены, декреты, национализация... Мы ходим по лезвию ножа!

Берг так разнервничался, что стал обращаться к Юре, как прежде привык, не по полному официальному имени, как при крайней встрече. Но это никак не могло помочь старому пройдохе показаться ближе, чем он был на самом деле. Старое доброе осталось где-то далеко. Сейчас, после вскрывшегося нарыва последних лет, осталась только острая неприязнь и стремление выжать друг из друга возможный максимум.

— Не путайте наследственную массу с личными накоплениями, — перебил Юра. Он говорил чётко, разделяя слова, как на допросе пленного офицера. — Отец установил «лимит» для матери. Триста рублей в месяц. Выплачивалось исправно, я проверил ведомости. Но мне, как офицеру, тоже полагалось содержание.

— Мы переводили средства исправно! — воскликнул Берг, хватаясь за соломинку. — Вплоть до семнадцатого года. Все квитанции сохранены!

— В Германскую — да, получал, — холодно кивнул Юра. — А потом, в Гражданскую, когда началась неразбериха, и я попал... скажем так, в долгую изоляцию, транзакции встали. Я физически не мог их получить. Средства должны были возвращаться на счёт отправителя. И здесь, в конторе, начисления должны были продолжаться. Они шли? Или вы списали меня в расход?

Берг замялся. Врать, глядя в эти ледяные, по-волчьи спокойные глаза, было не просто опасно, а физически трудно.

— Начислялось. Формально. На ваше имя открыт субсчёт в домовой книге расходов. Но вы же понимаете... восемь лет. Инфляция сожрала всё. Керенки, совзнаки — это теперь просто бумага для растопки.