Книга Наследие графского рода, страница 38 – Таисия Тишь

Юра хмыкнул, отпивая чай.

— То есть, в нашем доме могут жить десять рабочих семей, а нам с Мари полагается чулан под лестницей? И это называется «право»?

— Именно, — кивнул Володя. — Юридический оксюморон. Право без содержания. Как суп без бульона — одна вермишель и морковка.

Сергей расхохотался, хлопнув себя по колену.

— Ну вы даёте! Оба! Оксюмороны, смена кожи… Я тут один простушка, что ли? Ладно, объясню по-своему. — Он откинулся на спинку табурета, приняв позу лектора. — Система — она как та хозяйка, у которой мы с Юркой на постое стояли в семнадцатом. Баба Катя. Добрая, в общем-то. Но своя логика у неё была, железная. «Мальчики, — говорит, — вы у меня живите, я вас кормить буду. Но сапоги ваши я на продажу выставлю, потому как они слишком хорошие, вам такие не надо, вы их на фронте сносите. А деньги я вам на книжку положу. На чёрный день». Вот и ваши дома как эти сапоги. Система их себе «на время» взяла, а вам книжечку с цифрами оставила. Красиво?

Юра не выдержал, рассмеялся по-настоящему, здоровым, молодым смехом, которого, казалось, в нём уже и не осталось.

— Боже, Серж, ну ты сравнил! Баба Катя! А помнишь, как она тебе потом всё носки штопала, пока ты ей про свою несчастную любовь к прапорщице рассказывал? А сама всё поддакивала: «Ах, Серёженька, да она дура, что тебя не оценила!».

— И усы я тогда, кажется, даже распустил от горя, — с комической скорбью вздохнул Сергей, поглаживая свои великолепные усы. — Но она меня на ноги поставила. Буквально. Носками.

Даже Володя не удержался, и уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке. Атмосфера в комнате стала не просто тёплой, а по-домашнему уютной. За окном выл ветер и хлестал дождь, а здесь, в этом полуподвале, среди оружия, бумаг и запаха жареного лука, было безопасно и тепло. Юра, всё ещё улыбаясь, потянулся к папке и вытащил письмо, пробежал его глазами. Улыбка смылась с лица, он сдвинул брови, внимательно всматриваясь в слова и буквы. Смысл написанного был равнозначен записке, разве что чуть больше слов и некоторой патетики.

— А это, между прочим, наш главный «оксюморон». — Юра поставил чашку, которая замерла в руке с прочтения письма. — Серёж, та первая улика, что я передал Алексею, у тебя здесь? Записка из кабинета, что без дат и штемпелей?

Сергей, не говоря ни слова, наклонился, нажал на защёлку и вынул из ящика стола тот самый пожелтевший листок на фамильной бумаге. Положил его на стол перед лампой. «Матери и брату не пишу по причинам, которые они поймут. Остаюсь здесь. Не ищите. Пётр». Юра рядом пристроил только что прочтённое письмо, с польским штемпелем и подписью Петра:

— Ну? — спросил Юра, глядя то на Владимира, то на Сергея. — Что скажете, специалисты? Смысл один, почерки разные. Серёжа с Володей, не сговариваясь, взяли по документу и обменялись.

Володя взял записку. Повертел в длинных пальцах, будто скальпель. Провёл подушечкой указательного пальца по строчкам, не касаясь бумаги.

— Написано одной рукой. Ровно. Слишком ровно для прощального слова. Но… — Он вдруг поднёс листок ближе к свету. — Смотрите на нажим. Вот тут, на слове «здесь», нажим сильнее, чернила въелись. И вот тут, на подписи «Пётр», нажим такой же уверенный, почти рвущий бумагу. А в середине фразы буквы бледные, словно писали в задумчивости. Это не копия. Это… черновик.