Книга Наследие графского рода, страница 185 – Таисия Тишь

Павел молчал долго. Потом спросил:

— А ты видел?

— Видел.

— И что?

— Ничего. Плывёшь дальше. Потому что там выбора нет.

Павел посмотрел на свои руки. На перевязь. Потом на Юру.

— А как же тогда не утонуть?

Юра перевёл взгляд на Мари. Она сидела с кружкой, не шевелясь, слушала.

— Думать о тех, кто на берегу ждёт, — сказал он тихо. — О доме. О тех, кого любишь. И писать письма, чтобы не забыть, что ты человек. Чтобы помнить, как было иначе, какой жизнь может быть, какой должна быть.

Павел кивнул. Помолчал. Потом снова спросил:

— А ты маме писал?

— Писал.

— Много?

— Триста. Может, больше. Я перестал считать.

Павел посмотрел на Мари. Она сидела, прикрыв глаза, но по щеке текла слеза.

— Она не получала, — сказал Павел. — Мама сказала, их забрали.

— Знаю, — сказал Юра. — Теперь знаю.

Павел подумал. Потом слез с лавки, подошёл к Юре и положил здоровую руку ему на плечо.

— Ты вернулся, — сказал он. — Значит, доплыл.

Юра смотрел на него. На этого мальчишку с перевязанной рукой, с родинкой на щеке, с глазами, в которых не было ни капли жалости, только то, что бывает у детей, когда они видят правду и принимают её.

— Вернулся, — сказал он. — Ты прав.

Когда Павел улёгся, Мари ещё долго сидела на лавке, глядя на огонёк в лампе. Юра не уходил, стоял у печи, прислонившись плечом к тёплой стене, и смотрел туда же: лампа была похожа на светлячка. В избе было тихо и тепло. Только дрова потрескивали да за окном метель выла, уже тише, будто уставала за ночь.

Павел завозился, повернулся на другой бок, что-то пробормотал во сне. Рука в перевязи лежала поверх одеяла. Юра поправил, укрыл краем. Мари смотрела на это движение. Как он это делает, осторожно, будто боится разбудить, будто Павел не чужой ему, а свой. Самый свой.

— Он теперь долго будет думать, — сказала она тихо.

Юра кивнул.

— Я тоже.

Она подняла на него глаза.

— Ты про что?

— Про всё. — Он усмехнулся одними уголками губ. — Про то, как объяснять такое детям. Нужно ли, можно ли. Про то, что он умнее меня был сегодня.

Он замолчал.

— Тяжело было? — спросила она.

— Не знаю, — сказал он честно. — По-другому. Раньше я это внутри носил, как камень. Один. А сегодня... он слушал. И вопросы задавал. Такие... на которые я сам себе, наверное, впервые ответил.

Мари не перебивала.

— Сегодня он спросил, и я понял, — продолжал Юра. — Я не думал об этом восемь лет. А он не боится. Он просто спрашивает.

— Он ребёнок, — сказала Мари. — Дети ещё не научились бояться правды.

«А мы научились», — подумалось каждому.

Посидели в тишине.

— Мари, — позвал он тихо.

— Да?

— Я не знаю, как дальше будет. Не могу обещать. Не знаю, смогу ли я... не срываться. Не пугать вас. Но вас я никогда не обижу.

— Знаю. — Она повернулась к нему. — Я разве прошу обещать? Я прошу быть. И пытаться.

— Это одно и то же.

— Нет. — Она покачала головой. — Обещать — это про будущее. А быть — про сейчас. Ты сейчас здесь. Ты с ним говорил. Ты ему правду сказал, хоть и тяжело было. Это и есть — быть.

Юра смотрел на неё долго. Потом кивнул.

— Выходит не так, как надо. А как есть.

— Как есть. Правильно. Честно.

За окном стихала метель. В избе было тепло. Павел спал, и лицо у него во сне было спокойное, будто всё, что он услышал сегодня, не напугало его, а наоборот, уложилось куда-то глубоко. Мари встала, подошла к печи, поправила дрова.