Книга Наследие графского рода, страница 178 – Таисия Тишь

— Он рассказал мне, как всё вышло. Поговори с ним, это важно. Если он будет считать, что возможна победа такой ценой, мы потеряем его.

— У меня нет слов, которые подойдут ребёнку. Как рассказать, почему...

— Как есть, Юр.

— Я буду учиться. Иначе всё… пустое…

Они сидели до утра. Не касаясь друг друга. Но рядом.

А над ними — зимние звёзды, холодные, равнодушные. И тишина, в которой можно было расслышать, как где-то далеко скрипит снег под шагами. Чьими — неизвестно.

Мари не спала. Сидела у окна, смотрела, как свет вытекает из-за края земли: серый, больной, зимний. За печкой возилась Фрося, пахло сеном и козьим молоком. Павел спал. Рука у него была замотана ровно, туго. Юра сделал хорошо. По-военному, но хорошо. Она смотрела на сына и вдруг поймала себя на том, что смотрит не на повязку, а на щёку.

Родинка. Маленькая. На левой щеке, чуть ниже скулы. Юрина.

Она знала эту родинку всегда, с детства. Когда они сидели в саду их дома, и он читал ей вслух «Детство» Толстого, она смотрела, как двигаются его скулы и губы во время речи, и эта родинка прыгает в такт словам. Когда он улыбался, она пряталась в ямочку. Когда злился, казалось, она темнела.

Мари рисовала его тысячу раз. И каким он был в гимназии, и дома. Потом, когда он уехал на войну, рисовала по памяти. Не могла не рисовать. Глупо, но с карандашным рисунком он казался ближе, роднее. Протяни руку — и он рядом. «Наивно», — думала она, но это помогало. На всех рисунках эта родинка, на каждом портрете. Она была как подпись. Как печать. Это Юра.

А теперь она у Павла. Почти в том же месте. У сына его отца.

У Александра не было родинки. Ни на щеке, нигде. Только у Юры. И у Павла.

И каждый раз, когда она смотрела на эту родинку, она видела не сына, она видела Юру. Того, кто уехал и кто должен был быть здесь, рядом, женихом, мужем, отцом её сына. У которого была бы та же родинка на щеке их общего ребёнка.

Эти мысли кружились внутри, как вьюга, ещё не складываясь в ясные образы.

Такие же ощущения были, как в первый год войны, когда она мучилась мыслями и ожиданием, когда думала, что он не может нарочно бросить, забыть просто так, предать. Но тишина была. И она убивала медленнее, чем пуля. Когда мысли роятся одна за одной: может, он погиб? Может, ранен? Может, искал, но не нашёл? Придумывалось сто причин, и ни одна не давала ответа.

А потом она перестала придумывать, просто жила. Но с родинкой на щеке Павла. С вопросом без ответа.

И сейчас Юра сидел на завалинке вторые сутки, после того, что вчера сделал, после того как вправил Паше руку, после её слов «уезжай или учись». Сидел и мёрз, потому что не мог заставить себя войти.

Она тоже не знала, как выбраться из этого. Глядела на него, замёрзшего, неприкаянного, и отчётливо поняла, словно ей кто-то шепнул на ухо: неважно. Неважно, почему так вышло. От слабости ли его, от нерешительности. От обстоятельств ли, которые бывают сильнее нас. От войны ли, которая ломает всех. Неважно. Главное, что он здесь, он не уходит, смотрит на неё с Пашей так, будто они — единственное, за что стоит держаться. Он хочет меняться. Для них. Он пытается.

Мари встала, накинула его шинель и вышла к нему.

Он сидел там же. Руки уже чистые, но искусаны морозом до красноты. Смотрел перед собой. На Мари не обернулся. Она села рядом. Близко: впервые почти вплотную, плечом к плечу. Он вздрогнул, но не отодвинулся.