Книга Наследие графского рода, страница 132 – Таисия Тишь

— Лиза… Она ведь тоже не знает. Смотрите. — Анна ткнула пальцем в строчки. — Она пишет о «сделке», о «выборе Мари». Берг и ей не сказал правды. Он и её кормил теми же полуправдами, той же канцелярской ложью. Он держал нас обеих в темноте, каждую в своей камере, и мы ненавидели не того, кого надо. Мы ненавидели друг друга. И её. Потому что это было безопасно для системы. Для его системы. Это… я так говорила, — прошептала она, больше себе, чем им. Потом выдохнула и посмотрела прямо Юре в глаза.

— Я… — Её голос невольно сорвался. — Я сказала тебе то же самое. На острове. Помнишь?

Она посмотрела на Юру, и в её взгляде больше не было защиты, только ужас перед открывшейся бездной.

— Я назвала её жадной. Шлюхой. Говорила, что она сама уехала. Что выбрала. — Каждое слово давалось ей с усилием, будто она выплёвывала яд, который много лет носила в себе. — И я… я верила в это. Я вросла в эту ложь, как в панцирь. Потому что Берг… Роберт Людвигович… Он никогда не говорил мне прямо, что она сбежала. Он говорил: «Мария Сергеевна покинула имение». «Приняла самостоятельное решение». «Ситуация урегулирована». А я… — Её голос дрожал от стыда и горечи. — А я так хотела верить, что она — падшая тварь, а не жертва. Что она уехала в карете, с багажом, к богатому любовнику. А не… не бежала ночью с годовалым ребёнком на руках в кромешный ад войны.

Она сжала виски пальцами, как будто пытаясь выдавить из памяти ложный образ.

— Я не знала. Или… ты прав, Юр, я не позволяла себе знать. Мне было выгоднее ненавидеть её, чем признать всё это. Берг давал мне удобные формулировки, а я хваталась за них, как утопающий за соломинку. «Добровольный отъезд». «Цивилизованный выход». Это же звучало… почти благородно. Не как похищение и плен.

Алексей, не желавший влезать в столь личное и чувствовавший себя лишним, всё-таки вмешался, будто нехотя:

— Как говорит знакомый врач, это механизм саморазрушения. Классический. Чтобы выжить в невыносимой реальности, психика создаёт альтернативную, где виноват кто-то другой, более слабый. Вы с Елизаветой Петровной выбрали один и тот же объект. Удобный. Этот вариант вам подкинули, и вы не боролись с ним, а ухватились за него.

Его слова не были обвинением. Они были… объяснением. И от этого становилось ещё страшнее.

Юра, наконец, повернулся. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд скользнул по её скрещённым на коленях рукам, по новой, глубокой складке у губ, по седине, которая за неделю, казалось, добавила оттенков. Он видел не мать, а разрушенную крепость. И этот вид вызывал в нём не сыновью нежность, а острую, непрошеную жалость. То самое чувство, которое он недавно готов был растоптать в себе вместе с её оправданиями. Он ненавидел эту жалость.

— Но важно понять, будет ли Елизавета использовать другие возможности забрать Павла. Она и через опеку пыталась действовать неофициальными каналами, потому что в России давно уже была объявлена мёртвой и официально претендовать не может, только опосредовано, через свой фонд и изъятие ребёнка опекой. — продолжал Лёша.

— Будет, — коротко резюмировала Анна, опередив Юру.

— Прошлое не исправить, — сказал Юра, и слова его были холодны и тверды, как приказ на передовой. Он сделал шаг к столу, где лежал его потрёпанный полевой планшет. Достал оттуда один-единственный, чистый лист бумаги с казённым штампом. — А будущее надо строить. Или его за нас построят другие. — Он положил лист на стол перед пустым стулом. Рядом положил перо. — Для этого нужны документы. Чистые. И подписи. Честные.