Книга Наследие графского рода, страница 128 – Таисия Тишь

Анна спрятала взгляд, вдохнув побольше воздуха, почти молниеносно отвернувшись к окну, к стене, куда угодно, только бы не встречать этот прямой, горящий взгляд. Она не знала, что требуется сказать или сделать, хотелось уйти. Словно в противовес Мари и повинуясь какому-то инстинкту, сделала маленький, почти изящный шаг назад, не от Павла, а от Мари. Спина её наткнулась на край стола, перчатки замерли в воздухе. Веки её дрогнули, губы плотно сжались, втянув внутрь невысказанное. Она не произнесла ни слова. Она просто физически отстранилась, как от внезапной вспышки света, которая режет глаза. Это был жест растерянной, животной защиты: закрыться, отвернуться, избежать контакта, для которого у неё не было готовой формы.

Мари проследила за этим шагом. Увидела, как тот взгляд скользнул по ней, будто по пустому месту, и как Анна спешно отвернулась, как не пожелала находиться рядом с ней и сыном, отступила. В глазах Мари вспыхнула сухая, мгновенная ярость.

Алексей, стоявший у стены с папкой документов, выбрал этот момент, чтобы нарушить тягостную паузу. Его голос прозвучал ровно, деловито.

— Анна Артемьевна, прошу, присядьте. Документ готов. Ваша подпись формально снимет вопрос о претензиях на опеку со стороны третьих лиц. Правда, нам необходимо будет сразу же обратиться к нотариусу, чтобы вы так же, как ранее Мария Сергеевна, подтвердили статус.

Анна медленно опустилась на стул, уставившись на бумаги. Она цеплялась за них, как за спасательный круг. В процедуре, в параграфах, в аккуратных строчках был понятный порядок, островок твёрдой земли в этом море невыносимых взглядов и непрощаемой памяти.

— Я понимаю необходимость. — Её голос прозвучал ровно, но глухо, будто из-под толщи векового льда. — Укажите, где мне расписаться.

Слово «расписаться», вышедшее из уст Анны сдавленно, ударило Мари, как пощёчина. Оно повисло в воздухе, холодное и металлическое. Она сжала пальцами плечо Павла, пока не побелели костяшки. «Сначала отшатнулись. Теперь расписаться, как в конторе». Как будто её сын был векселем, который нужно погасить, а она — просто досадная формальность на пути к «урегулированию ситуации».

Мари сделала резкий шаг вперёд, к столу, её движения стали жёсткими, угловатыми. Подол её скромного платья намеренно, почти демонстративно, скользнул по дорогой шерсти юбки Анны — лёгкое, почти неосязаемое прикосновение.

Анна вздрогнула. Всё её тело дёрнулось назад, будто от удара током. Спина вновь упёрлась в стол. Она не отпрыгнула, сдержала этот порыв в самой последней точке, превратив его в едва заметную судорогу плеч. Но это было видно. Видно, как её пальцы вцепились в край столешницы, побелев от напряжения. Видно, как она застыла, затаив дыхание.

Мари увидела это. Увидела, как та вздрогнула и вжалась в стол, как застыла, будто прикосновение к её платью было прикосновением к чему-то грязному и заразному. На лице Безруковой Мари снова увидела знакомое и ранее ей выражение. Холодное, глухое, аристократическое отвращение к тому, что посмело коснуться её. Анна ведь и раньше, с детства Мари смотрела на неёс не всегда хорошо скрываемой неприязнью. Губы Мари искривились в беззвучной, горькой усмешке.

— Не волнуйтесь, Анна Артемьевна. — Прозвучал её голос, ровный и чёткий, как удар лезвием по льду. — Благородство, как и малодушие, через подол платья не передаются. А грязь… — Её взгляд упал на собственное платье, поношенное, но выстиранное до скрипа, — Так моё платье хоть и бедное, зато чистое. В отличие от ваших перчаток. Кажется, на них пятно.