Книга Наследие графского рода, страница 123 – Таисия Тишь

Но эта мысль тут же наткнулась на другую, старую и горькую. Она вспомнила ту самую книжку, которую сунула Юре в руки в их последнюю нормальную встречу — за неделю до мобилизации, на скамейке в Летнем саду. Он смеялся тогда, говорил, что не читает «дамские романы», а она настаивала, тыча пальцем в абзац: «Смотри, вот же, написано чёрным по белому!» Какой-то переводной роман о верности, где героиня прорывалась сквозь огонь и воду к любимому. «Любовь сильнее ненависти», — твердила та книга. «Прорвётся, если любит по-настоящему». Тогда это казалось хоть и пафосным, но священным. Законом природы. А сейчас? Сейчас эти слова вызывали лишь тошноту. Какое «прорвётся»? Она прорывалась. Одна. В темноте, с ребёнком у сердца. А он…

Мари посмотрела на него — на его склонённую над папиросой голову, на резкую линию скулы. И её снова, как раскалённым гвоздём, пронзил тот самый вопрос, который она никогда не задавала вслух. Почему он не искал её? Не про то, писал ли он в канцелярию или разыскное бюро. Хотя писал ли? Но она не хотела слышать официальных отписок. Она хотела верить, что он пытался сделать что-то реальное, кроме писем домой, требуя найти её, когда она билась в силках Александра. Но спросить не могла. Боялась услышать «нет». Ненавидела себя за эту слабость, но тиранила ею же каждый день.

По её лицу, как трещина по тонкому льду, пробежала тень не страха, а этой самой холодной, безмолвной ярости, замешанной на стыде за собственную надежду. Презрения. К нему. К ситуации. К своей слабости и дурацкой, неистребимой, глупой надежде. К миру, который снова пытался решать её судьбу за закрытыми дверями. В первую очередь к себе за то, что даже сейчас, в этом адском телеграфном переулке, часть её всё ещё ждала от него не тактического расчёта, а старого, безумного, «книжного» порыва.

— Ладно, — наконец сказала она, и это слово не означало ровным счётом ничего, кроме решения заткнуть на время все внутренние голоса. Просто констатация: движение продолжится. Куда бы оно ни вело.

Паша, не выдержав напряжения, дёрнул Юру за рукав:

— А книгу? Ты обещал.

Обещание. Единственная валюта, которая ещё что-то стоила в этом мире. Юра кивнул, тряхнул головой, сбрасывая наваждение телеграфного бреда. Он встретился со взглядом Мари и, кажется, прочитал в нём не только ярость, но и ту самую, невысказанную боль. Он ничего не сказал. Просто кивнул ещё раз, уже Паше.

— Обещал. Идём.

Книжная лавка оказалась дырой в стене, заваленной кипами старых газет, потрёпанными учебниками и случайными томами без переплётов. Пахло плесенью, пылью и безнадёгой. Юра, сняв фуражку, склонился над ящиком, на котором криво висела табличка «Детское. Дёшево». Он не листал книги — он выуживал их из груды, осторожно, как сапёр мину. Каждый потрёпанный корешок он внимательно изучал, откладывая в сторону то, что казалось полной дрянью, и отряхивая пыль с тех, что имели хоть какой-то вид.

Павел, прижавшись к матери у входа, наблюдал за ним, затаив дыхание. Он видел, как тот мужчина, который несколько дней назад один пошёл к вечно пьяным братьям Кузьмичам и заставил их отстать, а утром говорил о пустых полках и булавках в стене, теперь ворчал себе под нос, разбирая заляпанные страницы какого-то «Сборника задач по арифметике». Он делал это для него. Эта мысль была одновременно пугающей и волшебной. Никто, кроме матери, никогда так не старался. Тот самый, кто мог усмирить троих здоровых дядек одним только разговором, теперь копался в пыльном хламе, чтобы найти ему, Пашке, правильную, хорошую книгу.