Книга Наследие графского рода, страница 110 – Таисия Тишь

Сердце у Мари ёкнуло странно и болезненно. «Пока не разберёмся». Логично, честно, правильно. Именно так и надо было сказать. Почему же от этих правильных слов стало так жгуче обидно? Почему её, взрослую женщину, вдруг так больно полоснула эта разумная, временная граница? Мари сжала руки на коленях, чувствуя, как по щекам ползёт предательский жар. Она злилась не на Юру, а на саму себя. Злилась за эту глупую, ничем не подкреплённую надежду, что «вместе» может означать что-то большее и долгое. За то, что не хотела отказываться от этих надежд, которые разъедались словами о временности, обжигающе и болезненно. Хотелось «я не уеду» и поставить точку. А он уедет? Опять? Как тогда, 8 лет назад. Она резко отвернулась к темневшему полю, чтобы никто не увидел её лица.

Паша всмотрелся в лицо Юры, ища обмана, но увидел только усталую решимость. Он медленно кивнул.

— Хорошо, — просто сказал он. И этого, казалось, было достаточно. Не потому, что он всё понял, а потому, что почувствовал: это слово — крепкое. Оно держит.

Остановились на полпути, чтобы дать коню передохнуть. Грелись у чахлого костра на обочине, где уже коптили чайник двое возчиков. Пили свой чай, молча делили хлеб. Юра стоял немного в стороне, курил, смотрел на дорогу, тонущую в осенней мгле. «Мутабор», — стучало в висках в такт пульсу. Не забудь. Не забудь слово. Это было уже не страшно. Это стало чем-то вроде компаса.

К уездному городу подъехали под самый вечер. Небольшое кирпичное здание телеграфа с тёмными окнами выплыло из сумерек. У входа толпился народ — мужики в замасленных полушубках, какие-то спецы в потрёпанных костюмах и фетровых шляпах, пара красноармейцев в будёновках и длинных шинелях (скорее, связистов или курьеров). Внутри, в зале, пахло остывшими печами, машинным маслом, влажным сукном и человеческой усталостью. У высокой стойки дежурного выстраивалась очередь.

Юра, оставив Мари с Пашей у дверей, пробился к окошку.

— Мне нужна переговорная кабинка к шести, на Петроград, — сказал он, стараясь перекрыть общий гул.

Дежурный, пожилой чиновник с воспалёнными веками, даже не взглянул на него.

— Запись на послезавтра. Сегодня все линии заняты.

— У меня назначенный звонок. Через десять минут.

— У всех назначенный, — буркнул чиновник, уже глядя на следующего в очереди.

Тогда Юра достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист с печатью — мандат Особого отдела. Не говоря ни слова, он положил его на стойку перед чиновником. Тот наконец поднял глаза, скользнул взглядом по печати, по подписи. Его лицо изменилось, стало каменным и мгновенно вежливым.

— Извините. Кабинка номер один свободна. Фёдорович Михайлович, — кивнул он рассыльному, — проводите.

Путь через зал расступился перед ними. Шёпот, косые взгляды. Мандат работал безотказно, как отмычка, открывая двери и отсекая вопросы, но этот шёпот за спиной был почти ощутимым — липким и холодным.

Внутри кабинки было тесно и душно от тепла небольшой печурки. На столе стоял тяжёлый телефонный аппарат с двумя трубками — одна для разговора, вторая, наушная, — для того, чтобы слушать. Рядом — второй наушник, лежащий отдельно. Для Мари.

Тиканье часов из зала пробивалось сквозь дверь, отмеряя последние минуты. Паша, сонный, устроился на узкой лавке у стены. Мари сняла промокшую шаль, её взгляд был прикован к Юре.