Книга Наследие графского рода, страница 107 – Таисия Тишь

— Так, давайте заканчивать здесь, — проговорила она. В её голосе вновь зазвучал практичный, деловой тон, но теперь в нём слышалось тепло. — Осталось немного. А потом вам нужен сон. Завтра будет нелёгкий день.

Владимир посмотрел на разбросанные фотографии, на тетрадь со стихами отца, на папку с рисунками сестры. Барахло и ценности. Всё смешалось. Но в этом хаосе что-то важное наконец обрело свой смысл. И он был не один в этом открытии.

— Да, — согласился он, собирая разрозненные листы. — Давайте закончим.

Работа была сделана. Последний ящик задвинут к дверям. Пыль, поднятая ими, медленно оседала в сгущающихся сумерках. Владимир выпрямился, почувствовав во всём теле приятную, чистую усталость. Он посмотрел на Ольгу. Она стояла у окна, поправляя брошь на воротнике, и свет заката золотил её профиль и серебристую птичку у ключицы.

— Я провожу вас, — сказал он просто. Теперь он говорил с ней уже не только как с коллегой. Он знал, что они на одной стороне.

Оля обернулась, и в её улыбке не было профессиональной сдержанности, только усталость и тихая благодарность.

— Вы мне даёте честное слово, что по возвращении ляжете спать?

— И сдержу его. Но только после того, как накормлю вас приличным обедом. В долгу оставаться не хочется. — В его голосе прозвучала редкая, почти мальчишеская настойчивость.

Оля рассмеялась, коротко, искренне.

— Ну, если как расплата за услугу… Ладно. Только далеко не ходить. И к завтрашнему дню копим силы и беспробудно спим. У меня тоже смена, надо отдохнуть.

— Без лишних разговоров, — покорно согласился Володя, натягивая пальто.

Они вышли на холодный петроградский воздух. Сумерки сгущались, зажигая первые огни в окнах. Идя рядом с Олей по знакомой, но теперь иной улице, Владимир поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы его не гложет чувство одиночества. Просто потому, что она шла рядом. Хрупкая, но бесстрашная. И его.

Было странно просыпаться так поздно, когда уже весь дом встал. Впервые за долгое время Юра выспался. Его никто не разбудил: Мари сказала, что всем нужен отдых, и даже Лидия Петровна не спорила, сказав, что у неё есть дело — «поговорить с некоторыми соседями», — она собралась, взяла общий кошель и ушла.

За окном сеялся мокрый снег, налипал на стёкла серой кашей и таял. В избе было тепло и пахло едой.

Паша, уже съевший свою кашу, сидел над альбомом и выводил буквы. Что-то у него не получалось, и Мари в третий раз повторяла, пытаясь ровно свести швом край рукава пальтишка сына:

— Паш, если ты ставишь точку, значит, всё. Ты закончил. Если ставишь запятую, тебе ещё есть что сказать. Точка — это большая пауза, а запятая — маленькая.

— А если я много хочу сказать?

— Именно о яблоньке и о том, как она заржавела?

— Ну... как она большие яблоки давала, а потом перестала, как пятнышками покрылась, как у неё новый лучок прирос и как она вместо жёлтых яблок стала красные ронять... А почему она может и так, и по-другому?

— Если привить новую веточку, яблонька сможет растить другие яблоки.

— А как так можно?

— Можно, если знать, что делаешь, и ухаживать как следует. Но ты же хотел сказать, как она зимовала. Значит, про новые яблочки это уже потом. Это уже другое.

Паша поставил запятую.

— А если бы она не перезимовала, новых яблок бы всё равно не было, — сказал он и снова начал карябать буквы, высунув кончик языка.