Книга Наследие графского рода, страница 109 – Таисия Тишь

Тепло от Пашиной улыбки смешалось с почти физической болью, со страхом забыть. Забыть, что значит быть верным. Забыть, что обещание, данное ребёнку, свято. Фрося, книжка — всё это были только знаки. Их нетрудно купить. Но мальчик просил не страниц и не переплёта. Он просил чуда непрерывности и верности. Чтобы тот, кто пообещал, вернулся. Чтобы слово не рассы́палось в прах, как забытое заклятье. Чтобы близкий не нанёс удар в сердце.

И тогда Юру накрыла ясная, почти ослепляющая решимость. Эта поездка была уже не только ради мандатов. Это был его шанс вспомнить своё слово. Стать тем, кто возвращается. Тем, кто меняется, но не предаёт ни тех, кого любит, ни самого себя. Отец забыл и застрял в своём уродливом превращении. Юра не забудет. Это желание было в нём крепче долга, жарче страха, простым, ясным и почти отчаянным. Не обетом даже, а потребностью удержаться, не дать себе соскользнуть туда, откуда потом не возвращаются прежними. Мутабор. Меняться можно. Меняться нужно. Но не забывая своего слова. Ради этого сияния он останется собой. Тем, кто держит обещания.

«Они ведь и правда братья...» — словно впервые поняла Мари.

И Юра, и Паша чем-то напоминали Александра Петровича, но сейчас образ старшего Безрукова почти стёрся. Когда Паша улыбнулся, у неё потеплело на душе от того, как похожи были сидящие рядом Паша и Юра. А потом она испугалась этого тепла, потому что слишком живо вспомнила, как когда-то давно на неё действовала Юрина улыбка. Она отвернулась и вышла, не зная, куда деться от само́й себя. Уже в дверях обронила:

— Собираться надо. Поскорее в дорогу.

Поехали на рассвете, чтобы к вечеру быть на месте. Телега, взятая у соседа, тяжело скрипела и вязла в осенней хляби. Чёрная жижа чавкала под колёсами, брызгала на полсть, которой были укрыты ноги. Провожая их, Лидия Петровна сунула в повозку узел с хлебом, салом и крутыми яйцами. С дорогой, сказала она, не шутят.

Первые вёрсты ехали молча. Юра сидел на облучке, вглядываясь в сырую пелену дороги, Мари сзади обнимала Пашу, укутанного в старую шаль. Мальчик сначала следил, как уплывают назад знакомые избы и оголённые вётлы, потом уткнулся матери в колено.

Через час он зашевелился.

— Мам, а долго ещё?

— Долго, солнышко. Спи лучше.

— Не хочу спать. А почему лужи не замёрзли?

— Ещё не время, морозов не было.

— А если замёрзнут, пока мы едем обратно, можно будет кататься?

— Если замёрзнут крепко — можно будет, — ответил вместо Мари Юра, не оборачиваясь. Голос его прозвучал неожиданно ровно, почти спокойно. — Лёд должен держать.

Паша замолчал, обдумывая это. Потом спросил снова, уже тише:

— Дядя Юра, а ты обратно поедешь с нами?

Вопрос повис в промозглом воздухе. Мари почувствовала, как под её пальцами вздрогнули тонкие плечи сына. Она сама не знала ответа на этот вопрос, да и боялась его задавать — даже себе.

Юра обернулся. Его лицо, бледное от сырости, было серьёзным, но без тени прежней отстранённости. Он смотрел на Павла прямо как на взрослого, с которым говорят о важном.

— Послушай, Паш, — сказал он тихо, но твёрдо, так, что слова были слышны поверх скрипа колёс. — Пока у вас нет бумаги, которая вас защищает, как мой мандат, я не могу вас оставить. Это было бы... неправильно. Так что пока мы не разберёмся со всей этой историей — мы вместе. Я не уеду. Обещаю.