Книга Золотое проклятье, страница 45 – Мэри Уэбб

Утро выдалось свежее, ясное, с влажным ветерком, напоенным запахом сена в стогах. Зимой этот запах, как никакой другой, вмиг возвращает тебя в лето. Стоит учуять его, перед глазами колышутся, переливаются, точно шелк, волны зеленой травы, и покачиваются тяжелые красные шишки клевера, и коростели шныряют в высокой густой траве, еще темной от росы…

Но в тот день первое, о чем я подумала, – как тяжко досталось нам это сено, как мы работали до седьмого пота, за полночь, при луне, а с рассветом вставали, едва успев сомкнуть глаза, и снова впрягались в работу. И все же сенной дух был приятен. Приятен был и запах дыма от костра, на котором Гедеон сжигал старые сухие ветки после расчистки живой изгороди; и запах прелых листьев под ногами в лесу; и запах сосен, где круглый год щебетали игривые синички.

Мама в большом широкополом капоре и короткой оборчатой накидке выглядела нарядно; красные щеки и живые карие глаза делали ее похожей на забавную птичку. Мы взяли с собой только самые простые маленькие прялки, зная, что прясть будем не шерсть, а лен и коноплю; нести их мне было легко. Северная часть озера еще не очистилась ото льда и напоминала створоженное молоко, но по всему чувствовалось, что весна на подходе (хотя стоял февраль), – и по брачным играм водяных дроздов, и по беспокойному карканью наших грачей, которые принялись чинить и наново обустраивать свои гнезда, и по ярко-зеленым язычкам на ветках ползучей жимолости, до того ярким, что, глядя на них, я вспоминала об огненных языках, сошедших с небес^[22]. В это мертвое время года задорные зеленые посланцы весны всегда значили для меня больше, чем шапки пахучих соцветий жимолости пышным летом.

Когда мы шли через дубовый лес, мама полюбовалась на свои рукавички и сказала:

— Свиней пусть другие пасут, сегодня я леди!

— Вылитая леди! – подтвердила я, радуясь ее детской радости, и прибавила, что она выиграет гору кексов и мы будем питаться ими больше недели.

— Как ты думаешь, моя милая, Джансис станет мне хорошей дочерью?

— Даже не сомневайся, мама! – заверила я.

— А она сохранит за мной мое местечко у очага? И говорить со мной будет ласково?

— Ну конечно, я в ней уверена! Только и ты не ворчи понапрасну, знаешь ведь, что пройдет много дней, прежде чем в церкви их объявят женихом и невестой. Потерпи!

— Ох, не хочется мне терпеть, Пру, я хоть завтра готова стать бабушкой! А ребенок пойдет в Гедеона или в нее, как ты думаешь?

Я сказала, что я не провидица и не знаю наверное, но мне кажется, малыш будет копия отца.

— Ну-ну, хорошо бы! Пусть лучше пошел бы в нашу породу и взял поменьше от Бегилди. Боязно мне за дитя, у которого дед отлучен от церкви.

— Все не так страшно, от Бегилди столько же вреда, сколько и пользы, – сказала я. – Он как раскрашенное пустое яйцо – с виду богато, а на деле одна скорлупа.

— Хорошо, что сегодня его не будет дома.

Миссис Бегилди загодя послала с Гедеоном весточку своей родственнице в Лаллингфорде и попросила в назначенный день вызвать Бегилди в город, чтобы тот избавил ее мужа от зубной боли. Дескать, намедни коровий доктор рвал ему зуб, который никак не хотел выходить, и зубодер, известный своим крутым нравом, так разворотил бедняге десну, пока вытащил этот зуб, что и все соседние расшатал. Несчастный криком кричит от боли, и теперь вся надежда на Бегилди. Колдун не мог упустить такой случай, ибо страшно гордился целительной силой своего заговора с таинственным зачином: «Горько плакал Питер, горьки слезы лил…»^[23] – и всегда повторял его по многу раз, снова и снова. Когда же больной не мог больше этого выносить и молил о пощаде, Бегилди с размаху прижимал к его щеке мешочек с раскаленной солью. Уж не знаю, заговор помогал или соль, но больной объявлял, что здоров.