Книга Золотое проклятье, страница 28 – Мэри Уэбб

Гедеон ходил в новом пыльнике и выглядел хоть куда. Ему уже стукнуло двадцать два – совсем взрослый мужчина, притом очень видный, широкий в плечах, крепко и ладно скроенный. Вместе с телом окреп и его характер, который теперь был тверже льда после десятидневных морозов. На рынке он не смотрел на девиц, хотя многие на него поглядывали. И однажды, когда на нем был синий отцовский сюртук с медными пуговицами, дочь сквайра Кампердина (не того, что сидел в бутыли у колдуна, а его праправнука), проезжала верхом мимо его палатки и одобрительно улыбнулась ему. На мои расспросы Гедеон только посмеивался и потирал подбородок – не хотел ничего говорить. Брат был хорош собой, тут и спору нет, и мне часто казалось несправедливым, что заяц посмотрел на маму перед моим, а не его рождением. Будь все наоборот, Гедеон мог бы отпустить усы, его бы это ничуть не испортило, и никто бы не догадался, что у него заячья губа. А мне от чужих глаз было не спрятаться.

Дела на ферме шли хорошо. Мы развели целую отару овец – на одну только стрижку уходило больше недели – и целое стадо свиней, которых мама пасла в дубовом лесу все время, пока под ногами были желуди. Ближний покос возле сада распахали под пшеницу, но в первый год она не уродилась, из-за обильных дождей прямо на корню начала прорастать в колосе.

Постепенно удалось скопить достаточно денег, чтобы купить пару волов для пахоты и другой тяжелой работы. К тому времени волы несколько вышли из моды и упали в цене. Когда Гедеон собрался на рынок за волами, он предложил мне поехать с ним и помочь пригнать их домой. Пока он будет торговаться, я могу поглазеть на витрины лавок, а потом мы вместе сходили бы посмотреть на дом, который он намерен купить, как только его выставят на продажу. Но маме о доме ни слова, не то она всем разболтает.

— Если хозяева прознают, что на их имущество есть покупатель, – сказал Гедеон, – сразу заломят двойную цену, и что тогда?

Легко представить, как я обрадовалась этой поездке, ведь после смерти отца я почти безвылазно сидела в Сарне, а Лаллингфорд всегда казался мне волшебным местом.

Разговор происходил на убранном поле, где я собирала оставшиеся колосья. Гедеон вернулся с рынка домой, когда солнце уже садилось: тень от брата верхом на Бендиго протянулась от калитки в ограде до нашего сада.

— Но как я поеду? – спросила я. – Я не смогу сесть позади тебя, ты ведь нагрузишь Бендиго корзинами.

— Вычистишь поле как следует – найму для тебя пони у мельника, когда повезу зерно на помол. Завтра ты в Плаш на урок?

— Да.

— Приведи оттуда волов, и в субботу я съезжу на мельницу.

— Но я все уже вычистила, попробуй найти хоть один колосок!

— А ты спроси Бегилди, может, он пустит тебя на свое поле собрать все остатки. Я видел, что они вывозили снопы.

— Но Джансис и миссис Бегилди сами…

— Ты не хуже меня знаешь: Джансис ленится лишний раз наклониться к земле. Хоть она мне и нравится, и краше ее…

Он умолк и застыл, положив ладонь на шею Бендиго, словно вдруг замечтался; глаза его смотрели вдаль, на медовый в закатных сумерках свет над Плашем.

Гедеон редко сидел смирно и еще реже думал о чем-либо, кроме денег. Но при имени Джансис он часто вот так умолкал, будто язык проглотил. В такие минуты мне вспоминался один человек, на которого нашел столбняк и его привезли к Бегилди, чтобы колдун вывел его из оцепенения. Вспоминалось и дерево, замершее в безветренный летний день над водой, словно его одолела печальная дума. А еще брат становился похож на темный тис у кладбищенских ворот, который круглый год видит сны, но прячет их ото всех, как прячет под ветвями свои красные ягоды. В эту дремотную задумчивость Гедеон начал впадать с тех пор, как увидел Джансис под розовым фонарем. Иногда он в такие минуты бормотал «нет, нет!» и поводил плечами, как бы желая скинуть невидимый груз, поскорее очнуться и с новой решимостью взять все бразды в свои руки. Гедеон привык чувствовать свою власть, и особенно власть над собой, над собственной плотью и кровью. Мне было грустно, что такой молодой человек уже закоснел и запретил себе всякую радость. Я ведь очень любила брата.