Книга Развод, страница 77 – Маша Малиновская

— Сильно загружен или можем потереть о жизни? — спрашивает, положив локоть на барную стойку.

Незнакомый собутыльник — идеальный психолог. То, что мне сейчас нужно.

— А чего бы и не перетереть, — киваю на соседний стул. — Говорят, иногда облегчить душу незнакомому человеку даже полезно бывает.

— Владимир, — он садится рядом и протягивает руку, я жму её и представляюсь в ответ.

Потом мы киваем бармену на стаканы, которые уже бы не помешало и наполнить заново.

— Хреново? — спрашивает Владимир. Разговор как-то с трудом склеивается, но, на удивление, с ним и молчать оказывается комфортно.

— Есть такое, — пожимаю плечами.

— Погода — дерьмо. Грусти подсыпает.

— Есть такое, — снова повторяю, невесело усмехнувшись.

А потом как-то слово за слово мы уходим в нейтральную тему. Что-то о тачках, что-то о жизни, что-то о мире в целом.

— С семьёй проблемы? — после паузы спрашивает мой собеседник.

— Типа того. Потерял я свою семью, — вздыхаю, снова ощущая эту горечь в груди. — А как вернуть — не знаю. Примет ли…

— Изменял?

— Нет, — вскидываю на него глаза. — Нахрена это делать? Ты или со своей женщиной, или нет. Хочешь другую — уходи сначала от этой.

— Она изменила?

— Нет, — свожу брови. Шуруп в груди снова начинает вращаться, окисляя ткани вокруг ревностью. — Надеюсь, что ещё нет…

Владимир отпивает глоток и шумно выдыхает через нос.

— Тогда ты не потерял ещё свою семью, Гордей, — на меня не смотрит, когда говорит это. Его взгляд становится совсем тусклым, упираясь в стену за спиной бармена. — Ещё можешь вернуть. Я хотел бы, как ты, но не могу.

— Почему?

— Потому что мёртвых уже не вернуть, — он переводит взгляд на меня, и я чувствую, как мурашки по плечам под рубашкой бегут. — Нет больше моей семьи. Ровно год назад жена спросила, хочу ли я детей. А я, дурак, сказал, что нет. Что не планирую их вообще, что это лишняя трата времени и жизни. Она расплакалась и уехала, по пути слетела с обрыва, потому что сквозь слёзы не видела дороги. Мне потом сказали, что двое их было. Она и сын мой у неё под сердцем.

Внутри от его рассказа всё покрывается инеем. Жалко его невыразимо. Даже страшно представить, в каком аду из чувства вины и одиночества живёт этот мужик.

— Вот случай, когда уже не вернуть. А ты давай, задницу от стула отрывай и едь к ней. Считай, что я дух, и тебе привиделся, чтобы на путь истинный наставить. И цени то, что есть у тебя.

Моргаю несколько раз. Может, и правда привиделся. Но я вроде не так много выпил.

Но нет. Владимир этот настоящий, как и его боль — даже для меня она осязаемая.

— Может и дух, может и привиделся, — качаю головой, а у самого внутри такая волна нетерпения поднимается. До дрожи просто. — Спасибо тебе, Владимир, — жму ему руку. Говорить, как мне жаль его семью, я не решаюсь. Ему только хуже будет. Думаю, наслушался он уже жалостливых слов за этот год. — А твои… простили тебя там, наверху. Я уверен. Ты давай, завязывай.

Он понимает, о чём я. О стакане, о желании разложиться на молекулы, побыстрее сдохнуть. Ведь этого он хочет, вижу я.

Прощаюсь с ним, расплачиваюсь с барменом и выхожу на улицу. Уже не только снег валит, но и мороз окреп, пробирает до костей через осеннюю куртку. Давно стемнело, фонари в снежных ореолах.

Ехать до дома отсюда недалеко. По прямой через мост минут пятнадцать. Дольше такси ждать.