Книга Свято место, страница 103 – Тем Гарценштейн

«…Она была хорошей. Хотя однажды жестоко оторвала мне лапу. Но ничего, я ее люблю, и когда она заболела, меня положили к ней на кровать. И я слышал ее мучительный кашель. Каждую ночь она, хрипя, сжимала меня до боли, но я терпел, я ее сильно люблю. И даже сейчас, когда она лежит там, в тесном деревянном ящике, и ее мать бросает меня вниз, и сырая земля комьями падает сверху, мне страшно, но я буду с ней, я не оставлю ее одну. Я…»

— Их много. – Августа забрала плюшевого мишку из его рук. – Но они здесь надолго не остаются.

Густав медленно вздохнул, до сих пор ощущая непонятный страх… одиночества? Потери?

— Это реально – чувствовать мысли игрушки?

Августа молчала. Для нее это всегда было ничтожным.

Густав размотал бинт и ощупал шею, точно зная, что останется лишь шрам. Он больше не волновался. Августа превратилась для него в очередную скучную историю. Ее призрачные намеки, речи, переполненные туманом философии, стали не важнее болтовни за соседним столиком в ресторане. Он многое понял, но, похоже, она не желала дать ему больше.

Августа не была человеком. Но ведь и Густав тоже.

* * *

Для персонала госпиталя, для скучающих пациентов Гретхен стала лишним поводом для сплетен. Во-первых, к ней приходил сам Юстин, мать его, Ренн. Лично. Во-вторых, он же яростно требовал у врачей скорее привести ее в чувства и вернуть хотя бы способность писать. В-третьих (и это было чем-то на уровне городской легенды), шептались, что комиссар, приходя в госпиталь за какими-то документами, пару минут молча смотрел на дверь ее палаты. Не вошел, но смотрел. «Смотрел, девочки!» – объявила санитарка таким голосом, словно за каждый его взгляд им была положена премиальная выплата.

Листая слюнявыми пальцами бумаги, врач раскинулся в кресле. Суббота. День хороший. Хотя тут, если не надо лечить кого-то из солдат, всякий день замечательный. Народ не любил по больницам расхаживать – сам лечился. Поэтому у врача каждый случай, что был чуть загадочнее сломанной руки, вызывал трепет. А то люди ведь и от пневмонии дома помирали, запуганные тем, что в госпитале врачи-убийцы, лекарства плохие и в столовский чай плюют чахоточники. Акушерки же начинали рабочий день с подмены одного младенца на другого.

Врач был молод и еще не оброс крепким профессиональным жирком, когда всякая история вызывает лишь зевок.

Он отодвинул бумаги и подумал пойти на обход. Только приподнялся, как дверь рывком открылась и в кабинет вошел Флориан Винклер, такой мрачный, что врач, который еще пытался как-то словом его притормозить, лишь взглянув, заткнулся.

Винклер с грохотом отодвинул стул и сел.

— Я по поводу вашей пациентки. Почему вы ее не выписываете?

Врач с писком втянул в легкие воздух.

— Поймите…

— Месяц, – очень тихо сказал Винклер, но его хриплый голос словно заполнил все пространство. – Вы держите ее здесь месяц.

— Боюсь вас расстраивать, комиссар, – начал врач, и Винклер чуть вскинул голову, будто интересуясь, чем же его могут расстроить. – Вероятно, из-за травмы головы и последующего приступа пациентка…

Комиссар опустил руки на стол и напряженно посмотрел на врача.

— Вижу, ты тут отдыхаешь и хорошо проводишь время. – Он коснулся пальцем остро заточенного карандаша. – Но если и дальше будешь говорить так, словно у тебя веревка в заднице, то я, – плавно перевел равнодушный взгляд с тонкого грифеля на бледное лицо врача, – помогу тебе быстро решить эту проблему.