Книга Железный характер Кристианы Морли, страница 120 – Елизавета Соболянская

Чтобы приготовить сладости, нужно этот кусочек размером с ладонь размолоть в пыль или хотя бы мелко искрошить в ступке — иначе сахар не разойдется в тесте или в ягодном соке для варенья. Отсюда, кстати, красивая традиция посыпать готовые плюшки сахарной пудрой — само тесто хоть и сдобное, но не сладкое.

Для экономии в тесто добавляли свекловичную патоку — отход сахарного производства. Эта патока стоила пятнадцать-двадцать копеек за фунт и, как стевия в моем мире, не всем нравилась, поэтому и “белые сладкие булки” стоили довольно дорого.

Еще в это время широко применяли мед, но и он был недешев, а в дворянской среде угощать вареньем “на меду” могли только бедные провинциальные помещицы. Остальным дворянам этикет предписывал подавать к чаю “сахарное” варенье.

А я-то еще удивлялась, почему привычное мне лакомство подают малыми порциями в розетках и на блюдечках! При такой стоимости сахара варка варенья превращалась в существенное испытание для кошелька!

Стоимость цветочного мыла я еще раньше узнала, помогая матушке с покупками — от тридцати копеек до полутора рублей за кусок! Конечно, в помещичьих хозяйствах “серое” мыло на щелоке варили сами, но пахло оно ужасно, и далеко не каждая хозяйка имела возможность сдобрить это мыло цветочной эссенцией или хотя бы травяным отваром.

В общем, подарки великая княгиня делала щедрые и нас учила, кому, что, как и с какими словами вручать.

Осознав это, я перестала сопротивляться поездкам, к тому же ноге после пореза стало легче, и двигалась я уже совсем легко, наваливаясь на трость лишь под вечер, когда нога уставала.

А между тем июль как-то незаметно перетек в август, великая княгиня была занята хозяйственными отчетами поместий, концертами на Павловском вокзале, благотворительными ярмарками, планами на осень, в которые старательно включала и нас.

Мадемуазель Ливен занималась вышиванием собственного приданого, ведь ее свадьба уже была сговорена на Покров, и в Павловск чуть не каждую неделю приезжали родственницы поручика Свиблова, чтобы помочь невесте. Поскольку по правилам, установленным самой великой княгиней, дамы сидели в нашей скромной гостиной, вскоре я приметила, что Аглая пристально рассматривает матушку поручика, и подошла к нашему “справочному бюро” с вопросом.

Правда заставила меня задуматься.

Оказывается, в немолодой сухопарой женщине лет пятидесяти Аглая по некоторым чертам опознала фрейлину ее величества, Елизаветы Алексеевны.

— Представляешь, — шептала она, нетерпеливо ерзая, — перед нами сама история!

Я взглянула на мадемуазель Бахтину с легким изумлением и только потом сообразила, что Аглае лет восемнадцать, может быть, девятнадцать, и женщина пятидесяти лет в ее глазах действительно древняя старушка, “сама история” и почти прах.

Очень хотелось побеседовать с госпожой Свибловой, но вмешиваться в беседу будущих свекрови и невестки казалось грубым, поэтому я снова погрузилась в рукоделие — нужно было сшить еще пару дюжин мешков для гостинцев, и потихонечку стала наблюдать за мадам Свибловой.

Через некоторое время я и сама заметила приколотый к плечу, но прикрытый ворохом оборок шифр с непривычным глазу вензелем, очень прямую осанку и твердый пронзительный взгляд. Призадумалась.

Сейчас идет тысяча восемьсот сорок пятый год.