Книга Боги и чудовища, страница 74 – Шелби Махёрин

— А я тоже превращусь в призрака, мам?

Она закрыла глаза, словно ей стало больно.

— Ни за что.

Разговор сошел на нет. Тошнота подкатила к горлу. Они взялись за руки и пошли обратно. Николина не моргая глядела вслед мальчику, а на девушку даже не смотрела. На мать мальчика. На Николу.

— Как его звали? – тихо спросила я.

— Матьё, – нежно ответила она.

— Матьё ле Клер?

Фигура мальчика вдали становилась все меньше.

— Мне было тогда всего семнадцать, – прошептала Николина, погрузившись в воспоминания.

Я видела их в ее сознании так же ясно, как лавандовый луг. Как она полюбила мужчину из их горной деревни. У него были рыжие волосы и светлая кожа. Они зачали ребенка, в котором души не чаяли. Как мужчина внезапно умер от простуды, как вскоре заболел их сын, как она перепробовала все, от магии до лекарств, чтобы вылечить его. Она даже отвела его к священнику или кому-то подобному в далекий край, но он сказал, что это «божественная кара» и прогнал их.

Николина убила священника. Он стал первым, кого она убила в своей жизни.

Тогда она не была знакома с Ля-Вуазен. Возможно, та бы смогла спасти Матьё…

— Прочь из моей головы, мышка, – прорычала Николина, мотая головой взад и вперед, словно пыталась отогнать назойливую муху. – Мы не хотим этого видеть, нет, мы не хотим видеть…

— Тебе было семнадцать, – медленно повторила я, оглядываясь вокруг и смотря на горы.

Когда я играла здесь в детстве, одна из скал напоминала мне нос старой карги. Но сейчас не было видно камня, похожего на бородавку. Что-то здесь не так. Горы ведь с места не сдвинешь.

— Сколько же тебе лет, Николина?

Она зашипела, обнажив потемневшие, чересчур острые зубы. Гнев в ней вспыхнул как огонь. Мне стало жаль Николину. Некогда у нее были красивые зубы. И сама она была прекрасна. Не только лицом и телом, но и душой. Она готова была отправиться на край света, чтобы спасти своего ребенка, которого любила всем естеством. И ничто не могло ее удержать. Да, Николина была прекрасна во всех отношениях, важных и не очень, но со временем ее красота увяла.

А прожила Николина слишком долго.

«Как ты стала такой?» – однажды спросила я ее, сидя в темном и грязном «Левиафане». Тогда Николина ничего толком не ответила. Сейчас все стало ясно. Ей было уже ни к чему шевелить своими потрескавшимися губами, повышать свой жуткий детский голос. Она прожила слишком долго, и время превратило ее в иссохшую тень той девушки, которой она некогда была.

Николину захлестнула ярость то ли от моей жалости, то ли от воспоминаний об умершем сыне.

— Желаешь оказаться в Аду, Луиза ле Блан? – выпалила она, словно загнанный в угол дикий зверь. – Так мы уважим тебя. О да, мы потащим тебя вниз, вниз, вниз…

Николина метнулась ко мне и схватила за шею костлявыми пальцами. Черные волны снова обрушились на нас. Они смяли лаванду, захлестнули солнце и увлекли нас в свой коварный поток. Мои легкие кричали в агонии. Мне все стало предельно ясно.

Мы не были ни в Аду, ни на Небесах.

В ушах разрывалось, а перед глазами все плыло. Я попыталась вырваться из хватки Николины, но она уже вцепилась не только в мое тело. Она вонзила когти в мое сознание, прорываясь сквозь память. Мы шли ко дну, волны беспощадно швыряли нас в стороны, пока Николина не восстановила равновесие, едва не раздавив мне горло. Давление было повсюду. В голове, груди, сердце. Я вырвалась на свободу, и вокруг снова вспыхнула белизна. Мы с головой окунулись в новое воспоминание.