Книга Станешь моей?, страница 96 – Елена Лабрус

«Подождите с занавесом, я только один раз её поцелую», – тянусь я к её губам.

— Я люблю тебя, Адам, – отрывается она от моих жадных губ.

— Ты просто ничего обо мне не знаешь, – качаю я головой.

— Я знаю, – прижимается она. – Всё знаю. Про Вики. Про лечение. Про операцию, что сделали Додику. Про тебя, про отца, про тот полёт. Эван мне рассказал.

— Эван? – отстраняюсь, чтобы заглянуть в её глаза. – И ты… – не верю я своим ушам.

— И я говорила это маме, говорила Лорен, говорила не раз и скажу снова, тебе: ты – солдат, а солдаты не задают вопросов, когда им отдают приказы. Мой отец выбрал карьеру военного, прекрасно зная, чем рискует. И как бы он ни погиб – он тоже выполнял приказ. Они все знали, что идут на верную смерть. Но не дрогнули, не струсили, не повернули назад. И ты не дрогнул. Их смерть – не твоя вина. Ты, как и они, выполнял свой долг.

— Я…

У меня просто нет слов. Я проглатываю комок, что подступает к горлу и крепко-крепко прижимаю её к себе.

А может она была дана мне свыше именно для этого: чтобы я, наконец, простил себя? Чтобы, наконец, оставил всё это в прошлом и начал с чистого листа? Но Эван…

— Пойдём, – увлекаю я её за собой. – Мне нужно срочно кое-что сказать моему засранцу брату глаза в глаза.

И мне тоже есть что сказать Эвану.

Вот только найти его неожиданно оказывается не так-то просто.

«Только что был здесь. Нет, не видели. Кажется, пошёл туда».

И пока мы бегаем в его поисках, Адам рассказывает мне о том, что произошло между ним и Рене, кто такая Рене и что вообще творилось пока нас не было. А я ему – про нашу поездку, разговоры и как мы попали в грозовой фронт.

А ещё о том, что я поняла об Эване за эти два дня самое главное: он не монстр. Он странный, сложный, больной на всю голову, гад и чёртов засранец, но, наверно, никто не любит Адама больше, чем он. Даже я.

— Не пел бы я на твоём месте ему дифирамбы, – усмехается Адам, подхватывая меня на руки на очередной лестнице, когда мы спускаемся в сад. – Он порой неукротим в своей озлобленности. И очень сдержан в проявлении хороших чувств. А ещё я, кажется, знаю, где он.

Он так и выносит меня на берег на руках. Но останавливается не потому, что устал, не для того, чтобы привычно накинуть на мои озябшие плечи свой пиджак. А затем, чтобы поцеловать.

Чтобы под шёпот прибоя в свете нереально огромной луны сказать мне одними губами, без слов, что это лучшее, что есть на земле – мужские настойчивые упрямые и такие желанные губы. Ну разве что, кроме рук. Но с ними, я надеюсь, мы ещё познакомимся поближе. А пока мы довольствуемся тем малым, что нам перепадает. И оба усиленно пытаемся поверить в реальность происходящего. И без Эвана, без главного злого мага и доброго волшебника этого действа, без его подтверждения и одобрения поверить пока не получается.

— Его нет под скалой. Значит, он наверху, – снова поднимает меня Адам на руки и почти бежит вверх по тропе.

И замирает, опуская меня на землю и глядя на прямую, не снизошедшую до того, чтобы развернуться, спину Эвана.

На напряжённую уставшую спину человека, который никого не хочет видеть и демонстративно глотает из бутылки алкоголь.

И нет смысла его окликать, потому что, конечно, он нас прекрасно слышал, и раз не повернулся, то не желает видеть. Вот только нас это не останавливает.