Книга Станешь моей?, страница 67 – Елена Лабрус

Со мной он всё говорил о книге. Обещал прочитать и каждый день шутливо убеждал меня, что всё же он Раскольников. Но я ни за что не соглашалась с его доводами. Пока. До сегодняшнего дня. Сейчас мне и правда кажется, что он горит в каком-то своём личном аду, как Джон Симм, тот самый актёр с кинообложки книги, что так выглядел каждую секунду пребывания в этой роли на экране.

Сегодня Адам вручает красную розу одной из той пары девочек, что Анита отрекомендовала мне как нетрадиционной ориентации. А может, они были «би». Но сегодня меня это меньше всего волнует.

— Станешь моей? – привычно спрашивает он. И у меня всё привычно обрывается в груди от того, как мягко, вкрадчиво, хрипло и убедительно звучит его голос.

Девушка смеётся, но розу берёт.

И я закрываю глаза и не могу вздохнуть, боясь думать о том, что там дальше будет происходить за кулисами. Я никогда его об этом не спрошу. Я категорически не хочу об этом знать. Теперь я стараюсь думать, что это просто его работа. Его крест, его личная Голгофа, на которую он поднимается каждый день, чтобы выплатить долг. А ещё, что она ждёт и меня, ведь мне тоже обещали заплатить за это деньги. Так что я не лучше него. После записки Аниты я стала относиться по-другому к его выбору. И он стал мне понятнее и ближе. Я никогда не держала на него зла из-за Лорен, а теперь и подавно понимаю, что он делает то, что должен и всё.

«Каждый вечер он ходит нырять с утёса, куда мы с тобой ходили. И сидит там на скале порой всю ночь…» – ещё поведала мне Анита в своей записке.

И как бы там сегодня Адам не был занят с очередной выбывшей из шоу девушкой, едва все начинают расходиться по своим комнатам, я проскальзываю на кухню и прямо как есть, в вечернем платье и туфлях, тороплюсь на берег.

«Я подожду его там», – зажав туфли в руках и поминутно морщась от попадающих под голые ступни камешков, поднимаюсь я вверх на скалу, пыхтя, матерясь и ругая себя за то, что выбрала платье с такой узкой юбкой.

Пусть это нарушение правил, соблюдать которые я так просила. Но на то они и правила, чтобы их нарушать. Я не хочу, не могу видеть его таким.

Если я хоть как-то могу облегчить его страдания, плевать мне на эти правила. Он важнее.

И, едва ступив на плоское плато, я вижу на краю обрыва его высокую фигуру.

Как был в смокинге, он стоит, засунув руки в карманы. И ветер шевелит его волосы и треплет фалды пиджака.

— Адам! – вырывается само.

— Ева? – поворачивается он и тут же кидается ко мне, когда неловко ступив, я корчусь от боли и сажусь прямо на камни. – Зачем же ты? Босиком, с больной ногой, – качает он головой, и присев, отряхивает от каменной крошки мою ступню.

— Прости, я…

«Боже, остановите меня!» – дрожит моя рука, касаясь его волос, сползает по затылку на шею, скользит по щеке. И сердце выскакивает из груди, ещё не успокоившись после крутого подъёма или всё же от того, что он так близко?

«Нет, всё же из-за него», – упираюсь я в него лбом и закрываю глаза.

И он замирает, боясь пошевелиться. И я чувствую только его дыхание, слышу только шум волн, бьющихся о скалы и стук своего сердца, бешено бьющегося о рёбра.

Мне так много всего хотелось ему сказать. И на ум не идёт ни одного слова.

— Замёрзла? – снимает он пиджак, разрывая наши недообъятия, и накидывает на мои голые плечи, хотя дрожу я не из-за этого.