Книга Что знает дождь, страница 66 – Елена Лабрус

Мне казалось, на её месте должна быть я. Я — знать всех этих людей. Я — слушать слова сочувствия. Но моё появление никто не заметил. Меня никто не знал. Ну, разве что всё та же Оксанкина мать, что поднялась мне навстречу, обняла и зарыдала у меня на плече.

В переноске сидел ужасный лысый кот и лениво, с равнодушием Сфинкса посматривал на окружающих. Я попыталась представить его на руках Урода. Как он чешет его за ухом, трётся щекой о тёплую морщинистую кожу. И не смогла.

Как не смогла поверить, что это он в гробу. С заострившимся носом, восковой неестественно жёлтой кожей, густо, грубо загримированный, как цирковой клоун. С накрашенными губами.

Даже его голова лежала неровно — её словно тянуло вправо. Тянуло отвернуться от тёть Марины. И чем сильнее его замороженный труп оттаивал за время прощания, тем сильнее голова поворачивалась.

А может, мне так казалось. В этом чужом, чуждом, закрытом от меня мире у Оболенского были друзья, родственники, племянники. Была женщина, на которой он хотел жениться. Женщина, за которой он ухаживал, которую со всеми познакомил, и которая его любила и искренне горевала. Не я.

В странном зазеркалье, доступа в которое у меня не было, я словно и не существовала. А может, это я жила в зазеркалье? Я видела всё не так, как было на самом деле. Я придумала себе то, чего не было. Сидела в чёрном ящике с закрытой крышкой и как в притче про слепых мудрецов ощупывала в темноте слона, которого никогда в жизни не видела.

Мудрец, что трогал слона за ухо, говорил: «Слон — это нечто большое, широкое и мягкое, как хороший ковёр». Другой, ухвативший слона за хобот, заявлял: «Слон — не что иное как огромная пустотелая труба, порой издающая страшный рёв». Третий, щупавший ногу слона, уверял: «Нет сомнения, слон весьма могуч и крепок. Он похож на колонну дворца».

— Что ты почувствовали там, стоя среди этих людей? — спросила меня психиатр.

Я ходила к ней несколько лет, все начальные курсы военно-медицинской академии.

Ходила по доброй воле, с горячим желанием разобраться, понять, отпустить, излечиться.

— Что я лишняя, — пожала я плечами. — Или невидимка. Что мои чувства ничего не стоят. Никому не нужны. Словно их и не было. Словно ничего не было. Но оно же было. Мне хотелось кричать: я была в его жизни. Он хотел жениться на мне и назвать нашу дочь Женька.

Психиатр понимающе кивнула.

— А что ты почувствовала потом?

— Что всё это была ложь. Всё, что он мне говорил, — я сцепила руки, по привычке водя пальцами по шрамам на руке. — Он говорил, что я хотела услышать, да? Он мной манипулировал? Играл на моём желании быть для него особенной, не такой как все. Быть единственной, что он целовал в губы. Но он ведь меня поцеловал, чтобы лишить воли, правда? И остался в тот день лишь затем, чтобы я не смогла проспринцеваться и забеременела. Да и беременность моя ему была нужна лишь затем, чтобы я уже точно была связана с ним навсегда, и ребёнок стал очередным источником для манипуляций. Так?

Врач развела руками и встала. Подошла к окну.

— Ты была обижена и злилась. И я, конечно, могу составить психологический портрет человека, о котором ты рассказываешь. И даже с большой долей вероятности он будет верен. Но ты ведь не хочешь запомнить его другим. И здесь ключевое слово не «другим», а «запомнить». Большинство жертв насилия старается забыть, что с ними произошло. А ты стараешься сохранить в памяти.