Книга Что знает дождь, страница 65 – Елена Лабрус

— Назови Женька. Люблю тебя.

Это было последнее, что он сказал.

Его сердце сделало последний судорожный толчок и перестало биться.

— Нет. Нет. Нет! — не желая сдаваться, упиралась я в его грудь. Пытаясь завести сердце. Вдыхая в открытые губы воздух. — Позвоните в скорую! Кто-нибудь да позвоните уже в скорую!

— Я позвонил, позвонил. Насть, — обнял меня Захар, заставив остановиться. — Он умер.

— Нет. Он не может умереть. Не сейчас. Не так! — вырвалась я.

И снова бросилась делать массаж сердца, стараясь не смотреть на лицо с безжизненно застывшими глазами.

Захар потянулся и закрыл их веками. Словно поставил точку.

Я остановилась. Повисла оглушающая тишина.

Только за окном лил бесконечный непрекращающийся дождь.

— Он заставил меня сделать аборт, — спустя вечность в гробовой тишине всхлипнула Оксанка.

Я смерила её взглядом. Увидела людей в белых халатах.

И потеряла сознание.

— Мама? — я с трудом открыла глаза. Слепил свет, и я никак не могла разглядеть её лицо.

— Нет, малыш. Это не мама, — погладила она меня по руке.

— Тёть Лена! Ты вернулась? — выдохнула я. Села. И расплакалась. — Где ты была?

Она прижала меня к себе и ничего не ответила. Качала как маленькую, приговаривала:

— Я вернулась. Теперь всё будет хорошо. Всё. Будет. Хорошо.

Это потом я узнала, что она была в плену. Её вместе с другими врачами и военными держали в неволе почти год. Мы с ней обе словно вернулись из плена. У неё неправильно срослась сломанная нога. И она теперь хромала. Но она была жива. И она меня не бросила. Она приехала сразу, едва после освобождения её выписали из госпиталя.

Потом я узнала и всё остальное.

Что пролежала в больнице почти неделю. Оксанку тоже положили. В психиатрическое отделение. Её мать наняла хорошего адвоката и, возможно, её оправдают или дадут минимум по статье «в состоянии аффекта». Меня допросили, едва я пришла в себя. Захара тоже допрашивали, но не задержали. Он просидел три дня у моей постели в походной одежде, как был, когда зашёл попрощаться. Просидел как раз до приезда тёть Лены, больше не мог — записался добровольцем, его отряд вылетел, едва мою изрезанную руку прооперировали и Захару сказали, что со мной всё будет в порядке.

— Куда? — спросила я у тёть Лены. — Куда он полетел?

— Горячих точек хватает, — пожала она плечами.

— А он ?.. — смотрела я на неё выжидающе.

— Он, — она вздохнула и отрицательно покачала головой. — Шесть часов врачи боролись за его жизнь. Три дня держали на аппаратах, он даже пришёл в себя, но, — она развела руками, — видимо, не захотел жить. Похороны завтра.

Похороны.

Я пошла. Я не могла не пойти, хотя бы для того, чтобы никогда не сомневаться: он умер.

Его больше нет. Урода больше нет. Всё кончено.

Траурный зал, украшенный венками, букетами цветов. Фотография Урода с чёрной лентой на уголке. Чётные гвоздики у меня в руке. Дорогой полированный гроб из тёмного дерева с открытой крышкой. И тёть Марина в чёрной вдовьей одежде.

Было что-то странное, фантасмагорическое в том, что его хоронила она. В том, сколько пришло народа: мужчины, женщины, даже дети. В том, что они вообще пришли. И тёть Марина, заплаканная, убитая горем, но всё такая же стройная, яркая, красивая, комкая в пальцах платок, принимала соболезнования: с кем-то обмениваясь лишь парой дежурных фраз, с кем-то обсуждала подольше.