Книга Свободен 2, страница 49 – Елена Лабрус

— Да я у него ради тебя все волосы выдеру. И крови пару литров прихвачу.

— Нет, мам. Надо так, чтобы незаметно. Чтобы он не знал. Ногти, окурок, выплюнутую жевательную резинку. Сомневаюсь, конечно, что он курит там со сломанными рёбрами, или жвачку жуёт, но вдруг. Чем больше разного, тем лучше, — взволнованно расхаживаю я с телефоном по квартире. — Зубную щётку можно. Ему же Ростис или тётя Валя наверняка привезут. Даже если он высморкается в салфетку, и её бери. А я приеду тебя провожать на вокзал и заберу всё, что найдёшь. Хорошо?

— Хорошо, родная моя. Всё, что скажешь. Хоть руку ему отрублю. Незаметно, — смеётся она. — А лучше хер его трудолюбивый укорочу, чтобы он куда не надо его не совал. Чтоб он у него никогда больше не встал! А ты, я вижу, тоже, не очень ему доверяешь?

— Тоже? — хмыкаю я. — Мам, он родную дочь на улицу выставил.

— С квартирой это он, конечно, полный мудак. Но на «чёрных риелторов», думаю, случайно напоролся. А у них схема отработанная: на свою половину узбекскую семью поселить, а вторую хозяин с таким соседством только им и только за бесценок и может продать. Больше никто и не купит. Как и получилось с тобой.

— А бабушкино серебро — в ломбард? Это тоже ему, бедненькому, не повезло? — хмыкаю я. — Да он же за лишнюю копейку удавится.

— А я ведь ты знаешь, что подумала? Только не ругайся, если что не то скажу.

— Говори, говори, — великодушно разрешаю я.

— Что он, козёл, когда узнал: жених у тебя не бедный, может, так решил бабла срубить?

— Как? Сломанными рёбрами?

— Так Артём ему за то может рёбра и сломал, что тот с него деньги стал просить?

— Тогда легко он отделался, хочу я тебе сказать. Он только заикнётся, и Артём ему все до одной кости переломает за это.

— А Артёма твоего за это посадят. А он, может, на это и рассчитывает. Вот увидишь, ещё денег попросит за то, чтобы заявление в полицию не писать. На нём же всё как на собаке заживает. Ему по морде получать не привыкать. Он помоложе был, так деньги зарабатывал тем, что под машины бросался. И ему платили, чтобы до суда дело не дошло.

— Мам, скажи мне только одно: где ты такого урода нашла, а? — иду я на кухню. Что-то такой у меня зверский аппетит проснулся от этих разговоров.

— У-у-у, девочка моя! Любовь она же зла. А он молодой отчаянный был. Такой засранец, что закачаешься. Вот честно тебе скажу: я этой «Майке с трусами» ни разу не поверила, что он её изнасиловал. Он такой красавец был, ему зачем? На него бабы гроздьями вешались. И она скорее сама ему на шею прыгнула бы, чем он бы пошёл эти «трёшь-мнёшь» разводить.

— Уверена? — усмехаюсь я, закрывая холодильник. Всегда улыбаюсь, как мама «базарить» начинает, когда про свою молодость рассказывает.

— Зуб даю, — смеётся она.

— Мне твои железные зубы ни к чему. Но знаешь, я тут всю ночь проплакала, таким мне всё это казалось беспросветным. А вот теперь кажется, что шито всё белыми нитками. Слишком много желающих было расстроить нашу свадьбу. И зря я на злую судьбу гоню, — наливаю я себе вина. Красного. Я прочитала: можно. — Но, если к этому и правда приложили руку… Клянусь, за эту единственную ночь. За всё, что я передумала и пережила. За мои выплаканные глаза. За его ночь в гостинице. Месть моя будет страшна, — поднимаю я бокал.