Книга Свободен 2, страница 46 – Елена Лабрус

— Я соберу тебе что нужно завтра. Сейчас я, прости, совсем ничего не соображаю, — хожу я за ним по комнатам, пока он одевается и бросает в сумку разные мелочи.

И покорно открываю рот для ватных палочек, которыми, как заправский лаборант, он трёт по внутренней стороне моей щеки. А потом даёт им подсохнуть, прежде чем положить в конверт и забрать с собой.

— Посмотри на меня, — приподнимает он моё лицо за подбородок в прихожей, хотя я ничего не вижу из-за вновь застилающих глаза слёз. — Считай, что я уехал на несколько дней в командировку и всё. У меня всё хорошо. И тебе нельзя волноваться. Мы расстаёмся на время. И скоро снова будем вместе. У нас ещё столько всего впереди. Новый дом. УЗИ. Тройняшки. Не грусти, счастье моё. Я здесь. Я рядом. И я всегда буду рядом, несмотря ни на что.

Он наклоняется к моим губам, но так и не целует, потому что остро, пронзительно, невыносимо, первый раз между нами встаёт «стыдно».

«Чем, перед кем мы так провинились? — душат меня слёзы, когда мы прижимаемся друг к другу. — За что с нами обошлись так?»

Вот он, рядом. Любимый. Единственный. Мой. Всё равно мой! А я не могу его даже поцеловать.

И он отстраняется и, подавив, снова стойко проглотив тяжёлый вздох, отворачивается к вешалке.

— У меня, кстати, новый телефон, — достаёт он его из кармана оставшегося на вешалке пальто. — И я для тебя всегда на связи. Спокойной ночи, Невозможная моя, — улыбается он на прощание.

За ним закрывается дверь, словно полоснув лезвием по венам.

Невозможная. Недостижимая. Недоступная.

Это не я. Это жизнь, которой у меня без него не будет.

— Нет, мам, конечно, я с тобой не поеду, — откинув голову на подушку, я закрываю глаза.

После бессонной ночи голова гудит. После моря выплаканных слёз опухшие глаза едва открываются. И мне всё равно что за задёрнутыми шторами: ночь, утро, день, двадцать первый, или уже тридцать второй век.

— А я поеду навещу этого козла в больнице, — расходится она в телефон. — И скажу ему всё, что я о нём думаю. Всё, что за столько лет накопилось. Доломаю ему его чёртовы рёбра, чтобы он всю жизнь согнувшись в три погибели ходил.

— Ему всё равно, мам. Только нервы зря потратишь. И время. А у тебя вечером поезд.

— Я успею. Я всё успею, — горячится она. — Как там Артём?

— Не знаю. Он ушёл, — стискиваю я пальцами одной руки оба виска.

— Как ушёл?

— Как все уходят: собрал свои вещи и ушёл.

— Нет, ты не подумай, что я не понимаю. Я понимаю, — тяжко вздыхает она. — Я могу тебе хоть чем-нибудь помочь, бедняжка моя?

— Можешь. Скажи, что я не дочь своего отца, — горько усмехаюсь я. — Что ты нагуляла меня от соседа, от проезжего молодца. Непорочное зачатие. Инопланетяне. Что угодно, мам. Соври мне, — снова душат меня слёзы. А я-то думала за эту ночь выплакала их все.

— Да я бы с радостью, девочка моя, с радостью бы соврала, — слышу, как всхлипывает она. — Только сейчас эта наука. Но если надо чего сдать, ты скажи. Я сдам.

— Нет, мам, тебе не надо, — замолкаю я на полуслове, услышав звонок домофона. — Прости, кто-то пришёл. Перезвоню.

Кладу трубку и хоть абсолютно, совершенно, никак не хочу никого видеть и даже вылезать из постели, через «не могу» шлёпаю босыми ногами до двери.

— Аллё! — говорю я таким тоном, чтобы сразу на подступах отбить всё желание звонящего подниматься.