Книга Жена Моцарта, страница 80 – Елена Лабрус

Но я давно поняла: радостное возбуждение — это лучшее из настроений перед любым боем: будь то экзамен, публичное выступление или ограбление музея.

Мы разделились. Антон с купленной картиной пошёл первый, как и договаривались. Я — следом, спустя двадцать минут.

А Иван должен был прийти ещё минут через десять, когда картина Ван Эйка уже будет готова к «транспортировке».

Вошла в прихожую отдела научной экспертизы почти не волнуясь. Я была у мамы на работе сотни раз. Эти комнаты с распахнутыми крашеными дверями в разные стороны; заставленные приборами столы в отделе физико-химических исследований; огромные реставрационные мастерские с распятыми под штангами микроскопов шедеврами, требующими починки; резкие запахи из отдела химических технологий и фотолаборатория, где делали снимки экспонатов и оцифровывали их для нового электронного архива — всё это было мне знакомо, привычно, близко. Всё это был мой мир.

Мир древностей, искусства, истории, полный тайн и волнующих загадок.

— Мам! — заглянула я в пустое помещение, где стоял её рабочий стол и прислушалась: её голос звучал со стороны двери в архивы.

А когда она открылась, обомлела: чёртова доска и правда была тяжёлой.

Антон взмок и судя по тому, как напряглись мускулы на руках и он устал, вес шедевра был неожиданно больше, чем они думали.

Перед отъездом эти теоретики, конечно, загуглили и решили, что несерьёзный кусок доски размером восемьдесят на шестьдесят сантиметров, изрядно высохший за пять веков, будет весить не больше десяти килограммов. Но щит, что оттягивал ему руки, пока мама придерживала дверь, по моим ощущениям весил раза в два больше.

— Какой-то железный дуб, честное слово, — наконец прислонил он чёртов шедевр потемневшей краской к столу, упал на стул и вытер тёкший по лицу пот рукавом.

— Так, молодёжь, не расслабляемся, мы здесь не одни, — оглянувшись, мама подняла наверх трубу установки стереомикроскопа, кинула на столешницу под ним большой лист плотной бумаги, предназначенной для конвертирования картин. Только капельки пота, что выступили над верхней губой, и частое дыхание выдавало, как она волнуется.

Подозреваю, она была в ужасе, даже в обмороке, но адреналин, бурлящий в крови, делал её бесстрашной и очень деятельной.

«Моя мама!» — с гордостью подумала я.

Как поступить с картиной дальше было понятно без слов. Грубая мужская сила с маминой помощью водрузила на бумагу доску рисунком вниз, аккуратно и бережно — древность ценная как никак.

И Бринн едва успел снять чёрный рабочий халат, когда скрипнула дверь и по коридору прозвучали шаги.

— Ой, Лена, ты ещё здесь? — заглянула в кабинет мамина коллега, как назло известная сплетница. — А я смотрю — свет. Думаю, кто ещё кроме меня вышел в выходной. — Женечка! — всплеснула она руками, увидев меня и раскинула бы их, чтобы меня обнять, да только была в испачканных краской нарукавниках и таком же рабочем фартуке, а потому ограничилась тошнотворными комплиментами.

Как я выросла да похорошела. Как замужняя жизнь мне к лицу. Как она мне сочувствует и бла-бла-бла, рассыпалась она в любезностях, зыркая маленькими хитрыми, как у зверька, глазками по сторонам, пока они не остановились на ещё не спелёнатой картине.

— А это у тебя что? — ринулась она к столу со стереомикроскопом, удивлённо вскинув брови.