Книга Жена Моцарта, страница 173 – Елена Лабрус

И засмеялась, глядя, как он развёл руками, так и стоя посреди зала с упавшими к ногам штанами.

Глава 43. Моцарт

Этот дурацкий сон не хотел отпускать.

Третий грёбаный день я просыпался в поту и ужасе.

Третий день засыпал, и он снился мне снова и снова.

Я открыл глаза. За окном светало. Но я добрых пять минут не мог прийти в себя.

В этом сраном сне я видел всё, что сказал ёбаный мудак Шахманов, словно наяву. Как мою девочку, уложив на кухонный стол, насиловал Сагитов. Как поначалу она сопротивлялась, но, засунув в неё свой чёртов член, он толкал его всё быстрее, сильнее, глубже. И вот она стала ему подмахивать, потом с вожделением застонала, и, наконец захрипела, корчась в спазмах оргазма, а он кончил. Кончил прямо в неё.

Я видел Женьку, потом Катю. Картинка словно покрывалась рябью помех и вот уже Катя извивается на столе под Давыдом. И снова Женька, но теперь с Давыдом.

Меня измотали до крайности эти чёртовы видения, которые не хотел заканчиваться и не отпускали.

Я встал. Похлопал по карманам, висящую на стуле одежду. Нашёл, что искал в ящике стола: пачку сигарет и зажигалку. Накинул халат, прямо босиком вышел на балкон. И жадно закурил, открыв крайнюю к стене створку окна.

Однажды я видел, как Давыд насиловал девочку лет шестнадцати. Она плакала и умоляла её отпустить. Пыталась отбиваться, пока он срывал с неё одежду. Но куда хрупкой девочке справиться со здоровым мужиком. Она вскрикнула и завыла от боли. А он всё шептал ей: «Тихо, тихо, милая» и насаживал её на свою елду, ничуть не заботясь о том, что она чувствует. Насаживал всё сильнее, всё активнее, зажимая рот и заглушая всхлипы и крики. Довольно кряхтел, сука, и постанывал, входя в раж.

Вокруг с невозмутимыми лицами стояли его отморозки. И я тоже стоял — уж не помню за каким хреном послал меня к нему Лука. И случайно ли его головорезы впустили меня в такой момент. Одно я знал точно: что нет никакой возможности помочь девчонке, кем бы она ни была и как бы у него ни оказалась.

Но самым ужасным было не собственное бессилие. Самое ужасное, что я возбудился. И это было так стыдно и унизительно, особенно когда Давыд вышел, сделав своё грязное дело и, застёгивая на ходу ширинку, схватил рукой мой возбуждённый член через штаны и заржал.

Нет ничего хуже, когда умом понимаешь насколько мерзко, отвратительно и богопротивно то, что происходит. Но вопли девушки и звуки совокупления вдруг будят животные инстинкты и те оказываются сильнее. В тот момент я, наверное, понимал солдат, что насилуют баб в захваченном селенье. В отрешении, азарте победы, опьянении завоевателя ебут как кобели сучек под одобрительные выкрики других вояк, ждущих своей очереди, ничуть не смущаясь и желая только одного: получить свою награду и удовлетворить похоть. Первобытные примитивные инстинкты, хотим мы этого или нет, в такие моменты увы вырываются из-под контроля.

В тот день я поклялся себе, что со мной такого никогда не произойдёт.

И не только это.

В тот день, наверное, я и возненавидел Давыда, особенно когда он предложил мне пойти туда, к ней в комнату после него. А когда я отказался, отправил своих отморозков.

Тот день и решил нашу судьбу: на этой земле останусь или я, или он.

И он тоже это знал.

Я глубоко затянулся и медленно выдохнул дым, отчётливо понимая почему я видел этот сон-явь и почему в нем всё так путалось.