Книга Жена Моцарта, страница 151 – Елена Лабрус

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эти строки были подчёркнуты:

«…Шувалов хорошо устроился. Его дворянские корни не помешали ему занять кресло в Политбюро…»

«…Благородно? Или продумано? В любом случае у сироты теперь есть семья, а Шувалову дали квартиру в одном доме с двумя маршалами Советского Союза…»

«… жаль только Витеньку. Но вряд ли гордый мальчик обратиться к Шувалову, даже если пойти ему будет некуда…»

Я прижала руки к вискам. Бессонная ночь, трудные разговоры, две контрольных — голова просто раскалывалась.

Я же пришла за кинопроектором!

Бесцельно похлопав дверцами шкафов — все бабушкины платья, костюмы и шляпки были на месте — я пошла в спальню. Там теперь стоял высокий дубовый секретер-бюро, когда-то доверху набитый книгами. Он открывался, превращаясь в стол. Внутри бабушка хранила бумаги, конверты, письменные принадлежности, за ним писала письма. Но сейчас он был пуст. Я погладила старое дерево. Покрутила маленький ключик в двери-столешнице.

И меня словно толкнули: здесь же был потайной ящичек!

Сев прямо на пол, я вспомнила как пряталась в этом шкафу. В детстве он казался мне огромным. Сейчас я с трудом просунула между нижних полок голову. Щёлкнул скрытый механизм запора. Я с замиранием сердца разогнулась…

Как бы не так!

Увы, маленький ящичек, где легко уместились бы пара-тройка украшений, чей-нибудь надушенный платок и баночка с нюхательной солью, был пуст.

— Ну и ладно!

Легко смирившись со своим фиаско, я пошла в столовую.

Там стоял из той же серии антикварной мебели резной буфет. Насколько я помнила, в нём раньше стояла посуда. Но теперь гладкая поверхность столешницы была заставлена жестяными банками. Коллекция квадратных ёмкостей советского серийного производства в крупный красный горох совсем не вписывалась в интерьер, но бабушка её любила, поэтому прятала за дубовыми дверцами, хоть и давно уже не использовала по назначению.

— Так и думала, — усмехнулась я, открывая банку с крупной надписью «МУКА». В ней стоймя стояли «черенки» старых пришедших в негодность кистей.

«САХАР», «РИС», «МАНКА», «ГЕРКУЛЕС» — эти крупные банки я тоже проверила и отставила в сторону. Дальше шли банки помельче: «ИЗЮМ», «СОДА», «КРАХМАЛ». Я уже занесла руку над первой, когда увидела железную банку совсем не похожую на остальные. Плоскую, старую, тронутую ржавчиной. Её я тоже помнила — в ней бабушка хранила таблетки.

— Жень, ты где? — заставил меня вздрогнуть голос Ивана.

Банка выскользнула из рук и с грохотом упала на пол.

По всей кухне раскатились баночки с лекарствами.

Одну остановили дорогие мужские ботинки.

Но это были не ботинки Ивана, предупредившего меня своим выкриком, что я уже не одна.

— Так и знал, что ты обязательно что-нибудь найдёшь, — прозвучал голос графа Шувалова.

Его статная сухая высокая фигура возвышалась прямо надо мной, но его жёсткий, холодный взгляд был направлен вниз, не на меня.

Там посреди кухни кучкой лежали бумажные облатки таблеток, что вывалились из банки, а поверх… веером рассыпались старые фотографии.

— Жень, у тебя всё в порядке? — напряжённо всматривался в моё лицо Иван, что вышел из-за спины Шувалова.

— Да, всё в порядке, — присела я.

— Уверяю вас, молодой человек, — обернулся к нему граф, — Евгении Игоревне рядом со мной ничего не угрожает. И я буду вам очень признателен, если вы оставите нас вдвоём.