Книга Бедная овечка, страница 17 – Елена Лабрус

— Аркадий попросил тебя… что? Соблазнить меня? — потряс головой Александр, с трудом представляя их диалог на эту тему. Это был какой-то абсурд.

Но Настя вздрогнула, словно слово «соблазнить» ударило по столу, как ладонь.

— Он сказал — «оказаться рядом». Сказал, что тебе нужно отвлечься от… от личных проблем. Что это влияет на работу. Предложил мне повышение в обмен на… — она не договорила.

Закрыла лицо руками.

Саша откинулся на спинку стула. Мир вокруг стал очень чётким и очень далёким одновременно — как в кино, когда камера делает зум вперёд и отъезд назад, — и всё вокруг героя плывёт, а он остаётся на месте.

— Восемь месяцев, — сказал он тихо. — Восемь месяцев ты… И на дне рождения?..

— Нет. — Она убрала руки от лица. Глаза мокрые, но взгляд — прямой. — На корпоративе — нет. Он вызвал меня после. И первые две недели после встречи в фойе — да. Кофе, первый обед — это, скорее, было по заданию. Но потом… Саш, потом — всё по-настоящему. Всё это была я. Не задание, не роль — я. Правда.

— Правда? Откуда ж мне знать, что из этого правда? — горько усмехнулся он.

— Ниоткуда. — Она сглотнула. — Тебе неоткуда это знать. Я понимаю. Но я говорю как есть.

Он молчал. Смотрел на неё и пытался найти ложь — в глазах, в голосе, в том, как она держала руки, как дышала, как смотрела. Он знал это лицо. Он целовал это лицо. Он засыпал, видя перед глазами это лицо. И сейчас оно было лицом незнакомки, которая всё это время ему врала.

— И зачем это Борисовичу? — скривился Завьялов, как от зубной боли.

— Я не знаю, — пожала плечами Настя. — Я знаю только то, что он мне сказал. Что пророчит тебе кресло вице-президента, но твои вечные хлопоты о жене мешают твоим амбициям. Ты не стремишься, не проявляешь инициативу. Брак тебя демотивирует, отвлекает.

— Брак? Меня отвлекает брак?

— Брак с ней. Он хочет, чтобы ты развёлся. Хотя бы захотел этого, собрался.

— Бред какой-то, — снова потряс головой Завьялов.

То есть да, Борисович как-то спросил, чем больна его жена. Спросил с тем же равнодушием, с каким поинтересовался бы, будь у Александра больная кошка, которую надо срочно везти в ветеринарку. И так же безучастно кивнул бы в ответ.

— Это всё, что я знаю, Саш, — сказала Настя. — Клянусь.

— Не клянись. — Его голос прозвучал жёстче, чем он хотел. — Значит, ты получила должность главы отдела, потому что я изменил жене?

Она кивнула и опустила голову. Волосы упали на лицо, закрыв его, как занавес.

Александр видел, как дрожат её плечи. Она плакала — беззвучно, как умела только она, без всхлипов, без звуков, только плечи и мокрые пятна на деревянной столешнице.

Ему хотелось встать и уйти. Хотелось её обнять. Хотелось перевернуть стол и заорать на весь зал. Он не сделал ничего. Сидел и смотрел, как Настя плачет, и чувствовал, как внутри, где-то между рёбрами, что-то ломается — тихо, с хрустом, как ветка под снегом.

— Я не прошу тебя простить, — сказала она, не поднимая головы. — Я прошу тебя поверить. Хотя бы в одно: я люблю тебя. Это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

Он покачал головой и встал.

Она подняла голову. Лицо — мокрое, красное, опухшее. Не как в сериале, где героини проливают слёзы красиво и фальшиво, а как в жизни — уродливо, честно, невыносимо.

— Мне нужно подумать, — сказал он.