Книга Бедная овечка, страница 14 – Елена Лабрус

Настя была не настолько глупа, чтобы этого не видеть, но слишком запуталась, чтобы понять, что с этим делать и зачем всё это Борисовичу. Ведь в этом уравнении теперь был Саша.

Саша, который приходил к ней по вторникам и четвергам, иногда — по субботам, когда Аля отпускала его «на встречу с друзьями».

Саша, который обещал починить кран, но так и не починил, словно оставляя на всякий случай — как повод, чтобы к ней приехать. Словно им нужен был повод.

Саша, который однажды заснул у неё на плече, и она час не шевелилась, боясь его разбудить, и слушала, как он дышит, и думала: я люблю этого человека.

Люблю по-настоящему.

И я не имею на это никакого права.

Бокал опустел. Настя посмотрела на часы — половина двенадцатого.

Ответа не будет. Он спит. Или лежит без сна рядом с женой и смотрит в потолок.

Она поставила бокал на столик, легла на кровать прямо поверх покрывала и натянула плед до подбородка. Плед пах Сашей — его одеколоном, его кожей. Как-то зимой он забыл у неё свой шарф, и она спала с этим шарфом, как подросток, и ненавидела себя за это.

Завтра она примет решение.

Она говорила себе это каждый вечер: завтра. Завтра я расскажу ему правду.

Завтра я скажу:

Саша, меня подставили. Меня наняли, чтобы я тебя соблазнила.

И я согласилась, потому что была трусихой, потому что боялась потерять работу, потому что думала, что смогу сыграть и уйти. А потом влюбилась. По-настоящему, по-идиотски, по-книжному влюбилась, и теперь не могу ни уйти, ни остаться, ни соврать, ни сказать правду.

Завтра.

Она закрыла глаза.

Телефон на подоконнике молчал.

А потом — вздрогнул.

Она подскочила, схватила его, чуть не уронив. На экране — его имя. Не сообщение — звонок. Он звонил. В половине двенадцатого ночи, из квартиры, где спала его жена, — звонил ей.

Она нажала «ответить». Руки тряслись.

— Настя, — его голос тихий, хриплый, ночной. — Не разбудил?

— Нет. Я не спала.

Пауза. Она слышала его дыхание. Где-то далеко, за стенами, за улицами, за мостами, он дышал в трубку, и это было самое интимное, что она знала.

— Я просто хотел сказать… — он замолчал. — Я не знаю, что хотел сказать. Просто хотел услышать твой голос.

У неё защипало в носу. Не плакать. Не сейчас.

— Саш…

— Да?

— Нам надо встретиться. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Тишина. Долгая, тяжёлая, как камень.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра. В кофейне на набережной, в обед.

— Хорошо.

— Спокойной ночи?

— Спокойной.

Она положила трубку. Прижала телефон к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, соседи слышат.

Завтра.

Завтра она скажет правду. Не всю — она сама не знала всей. Но достаточно, чтобы он понял: их встреча не была случайной. Их любовь выросла из расчёта. И единственное, что в ней настоящее, — это то, что она чувствует сейчас, лёжа под пледом, пропахшим его запахом, прижимая к груди телефон, на экране которого медленно гаснет его имя.

Она не знала, простит ли он её.

И не знала, что будет делать, если не простит.

Его утро начиналось одинаково.

Каждое утро — одинаково, как заевшая пластинка, как день сурка, словно кто-то нажал «повтор» и забыл отпустить.

Аля стояла у плиты. Нежно-голубой халатик, в котором она смотрелась бледной и измождённой, как голодный вампир — подарок его матери, кажется, на какой-то Новый год. Но в целом сегодня она выглядела ничего. Волосы собраны в рыхлый пучок. На щеках — слабенький, но румянец.