Онлайн книга «Психотомия»
|
А раны телесные я уж тут исцелю, как полагается. Ходит люд ко мне разный: то посыльный из Разрядного приказа с шишкою гнойной на шее, размером с кулак холопский, то девка стряпчая с царского двора с трясучим припадком, будто в стужу зимнюю, то стрелец с суставом скрипучим, как ворота несмазанные, то купцы с коростою нечистой, что из южных государств заморских вернулись, то писарь князя Захарьина с головой, по которой будто молотом стучат. Всех целю-привечаю, всем терпких зелий наливаю, растирки горячие вручаю да резцами над ранами орудую. Холопы тоже ходят ко мне, да нельзя им с пустыми руками: вся округа знает – лекарь, не откушавши, целить не может. Кто полгуся, кто бадью с яблоками спелыми, кто мёду сладкого, а бывает, кто-то дров да соли аж четверть пуда приволочёт. На то и живу. Но с людей государевых, думных, с приказных начальников да с бояр кушаньем да золотом брать не буду. Жду я всё да молюсь, чтобы люди государевы обо мне до Царя весточку донесли. Пусть скажут, каков я врачеватель способный, как тело человеческое от мук избавляю денно и нощно. От прях холопских до садовниц боярских все молятся за моё здравие Господу за то, что чадам их помог на свет божий родиться. Но я пока кручинюсь в злосчастье своём. Государю нашему некоего заморского лекаря позвали. То ли немец, то ли аглинец какой. Стережёт его наша опричнина похлеще самой царицы или митрополита. В библиотеку царскую допущен, труды учёные изыскивает да такие, что другим лекарям недоступны. Золотом осыпают того лекаря по самую макушку. А самое главное – каждый день к телесам Царя нашего прикасается. Говорят, мажет немец его растирками всякими да мазями, ветошью белоснежной чело его святое промакивает, в уста его целует, дабы о горячке справиться. За что тому Господь счастье такое ударил? Вышел я на крыльцо, пока Григорий Лукьяныч на перине предался сопению мирному, да Тоньке велел глаз с него не спускать. Полудень на Москву белым жаром давил, без тени да пощады. Солнце в самой маковке небесной стояло, кровли слепило нещадно, от мостовой пылью нагретою тянуло да деревом разопревшим так, что даже псы попрятались. А над всем над этим – башня Фроловская с часомерьем государевым. Гляжу на неё – и дышать забываю. Стрелки по золотому отмерью, иссечённому округлому, ходят да ходят неостановимо, без устали. Мера всему есть – и чарке есть, и молитве, и трудам, и наградам. И мне придёт же и мой час: встану перед Помазанником Божьим, руки лекарские простру – и будет мне честь превыше злата. Пока цело тело и дух Государя нашего – цела и Русь. И я при нём – цел. Гляжу да гляжу на часомерие, а оно на меня глядит, да как ударит враз с такой силою, что гул медный над всею Москвою пошёл, раскатился над кровлями, да до подворий дальних дотянулся. Всё гуще, да гуще, бьёт и бьёт. И грудь мою распирало так, что и плакать хотелось, и засмеяться, и на колени пасть, и бежать куда глаза глядят, и стоять вот так вечно, голову задравши, покуда бьёт, бьёт, бьёт над Москвой колокол Государев… * * * Главврача областной больницы Ерофея Андреевича Марцыпанова разбудил звонок. Он сонно выматерился и, едва открыв глаза, поднёс дисплей к самому носу. В шесть утра звонила помощница вице-губернатора: — Да, слушаю! — Ерофей Андреевич, извините, что так рано… |