Книга Психотомия, страница 164 – Игорь Артюхов

— Сердце давит, милок. И бегать трудно. А мне бегать надо. Деда ищу. Ты деда моего не видел?

Родион листал записи. ЭКГ при поступлении – подъём ST в грудных отведениях, но без динамики. Предыдущие госпитализации – те же жалобы, то же лечение. И везде приписки: «пациентка беспокойна, ищет супруга, дезориентирована».

— Какого деда? – спросил он осторожно.

— Моего, – заворожённо произнесла она, глядя в одну точку, и вдруг затараторила по-старчески: – У него и родни-то никого, кроме меня. Я ему и жена, и мать, и нянька. Всю жизнь при нём. А он: дров на зиму нарубить – «завтра». Воды принести из колодца – «тяжело». Внуков навестить – «далеко ехать». А я ему: «Ты бы хоть что-то по дому сделал, хоть забор подправил, люди как люди, а ты…» Так и жили. Я говорю-говорю, говорю-говорю ему, а он – как воды в рот набрал. А потом глядь – и нет его. А он же беспомощный у меня!

Главврач, стоявший в дверях, шагнул ближе, склонил голову к Родиону и понизил голос:

— Запилила она деда, Родион Викторович. Достала. Она даже двери запирала, чтобы он на улицу не выходил. Так соседи видели, как он через окно от неё… того… Сбежал. С концами.

Родион посмотрел в карту, потом на неё, потом снова в карту. В голове уже выстраивалась картина: стресс-индуцированная кардиомиопатия, под вопросом синдром Такоцубо. Он же «синдром разбитого сердца». Перед ним открывалась следующая картина: женщина в постменопаузе, острая эмоциональная потеря, симптомы, имитирующие инфаркт без поражения коронаров. Он вспомнил страницу из учебника – схему, где было нарисовано сердце с раздутой верхушкой, похожей на ловушку для осьминога.

— Ваше мнение, Родион Викторович?

— Серафим Лазаревич, – начал он, поворачиваясь к главврачу, – я думаю, это не просто ишемия. Нужна эхокардиография, тропонины, консультация кардиолога и перевод в областную больницу. Здесь возможен синдром Такоцубо. Если её сейчас просто прокапать и отпустить, отёчный синдром на фоне диастолической дисфункции усугубится. Катехоламиновый шторм при очередном стрессе даст необратимые изменения миокарда. Она просто не доживёт до следующей госпитализации.

— Родион Викторович, – сказал Могилевский тихо, с той самой обречённой будничностью. – Вы слышите себя? Такоцубо, шторм, дисфункция. Это всё замечательно. В учебниках. На кафедре. А у нас баба Зоя. Вы предлагаете её в областную перевести? Зачем? Чтобы она там по этажам бегала, деда искала и всех достала? – он даже не понизил голоса, говорил прямо при старухе. – Чтобы из областной потом звонили и спрашивали, какого лешего мы шлём не пойми кого и не пойми с чем? У нас разнарядка – только экстренные, только с подтверждённым инфарктом. В общем, прокапаем магнезией, поспит ночь, успокоится и завтра опять побежит… Да и не заслужила она областной.

Могилевский посмотрел на бабу Зою. Та снова провалилась взглядом в туман за окном, и её руки снова задвигались, привычно разглаживая простыню.

— Ладно, – сказал он, внезапно теряя интерес. – Работайте, – главврач коротко махнул медсестре и вышел.

Родион смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри всё сжимается от смеси презрения и превосходства. Ну понятно! Вот она, настоящая медицина в глубинке! Никаких синдромов, никакого научного подхода, никакой клинической мысли! «Прокапаем – и всё». Они тут даже не слышали про Такоцубо. Для них баба Зоя не пациент с уникальным патогенезом, а надоедливая старуха, которую проще залить магнезией и выставить за дверь.