Онлайн книга «Психотомия»
|
— Что? — Наркоз… Сколько часов ребёнок пробыл под наркозом? Ирина Демидовна отвела глаза и начала загибать пальцы, медленно, с мучительной тщательностью. — Ну, они пришли в девять утра. И я до восьми вечера прокорячилась… Серафим Лазаревич, это же не пять минут, это кропотливая работа, чтоб качественно, чтоб не переделывать! Главврач вдруг подался вперёд. В этом движении впервые за всё время проступило именно то, чего Родион ждал от руководителя: гнев. Тихий и холодный порыв. — Ирина Демидовна, – сказал он раздельно, почти по слогам. – Вы стоматологом тысячу лет работаете! Максимальная длительность наркоза при вмешательствах, – он постучал пальцем по столу, – у нас тут разрешена на три часа! Три, а не одиннадцать! А ещё вы обязаны знать, что при ОРВИ плановые операции противопоказаны: риск ларингоспазма и бронхоспазма вырастает в разы. Вы обязаны… — Так они же сами просили! – перебила она, и в голосе зазвенели слёзы. – Я же не сама, они бумагу подписали! А теперь вон что устроили!!! Главврач закрыл глаза. На несколько секунд повисла тишина, в которой слышалось только прерывистое дыхание Ирины Демидовны и тиканье часов. — Эндотрахеальная трубка, – сказал он, не открывая глаз. – Какого размера поставили? Ирина Демидовна замерла и оглянулась на дверь. — Входите, Павел Петрович! Хорош подслушивать! В кабинет вошёл круглолицый мужчина с седыми залысинами, мрачно глядя в пол. — Размер! – повторил главврач, хлопнув ладонью по столу. — Взрослый, – мычаще выдохнул анестезиолог. – У меня другого не было. А у пацана горло широкое. Плюс они же всё подписали… — Да что вы мне этими «подписали» тыкаете! – вспыхнул Могилевский, но тут же набрал воздуха в грудь и прикрыл глаза, останавливая самого себя. — Уходите! Оба! Родион смотрел, как закрывается дверь, и внутри у него всё кипело тем ровным холодным негодованием. ОРВИ – абсолютное противопоказание для планового наркоза. Одиннадцать часов анестезии шестилетнему ребёнку – запредельная нагрузка на сердце, печень и почки! Риск гипоксического повреждения мозга, отёка, судорог! А трубка взрослого размера – это не просто ошибка, это преступление: стеноз гортани, асфиксия, травма трахеи с последующими рубцовыми стриктурами. Да – глушь, да – усталость, да – хроническое безденежье, текучка – но это же не оправдание! — Ладно, – главврач отодвинул бумаги и с усилием поднялся с кресла. – Пойдёмте, Родион Викторович. Пациентов с вами посмотрим. Он вышел из-за стола и направился к двери, в которую, неожиданно споткнувшись на пороге, влетела немолодая женщина в заляпанном халате. — Серафим Лазаревич, вы же меня вызывали? Я насчёт того… с кварцем. Я хотела объяснить, я же не специально!.. — Вон отсюда, – перебил он без повышения голоса, и медсестра с преисполненным праведной обиды лицом мгновенно исчезла за углом. В коридоре тем временем зеленоватый свет казался ещё гуще, день будто не наступал, а лишь нехотя обозначил себя серым пятном за окном. Родион чувствовал, как на его лице само собой проступает то самое выражение, растерянное, почти детское, когда не знаешь, куда девать глаза. Что за бардак творится в этой больнице?! Главврач жестом пригласил Трунова следовать за ним и, вздохнув, стал рассказывать на ходу, кивнув головой вслед медсестре: |