Книга Психотомия, страница 160 – Игорь Артюхов

— Планы, говорите? Все мы когда-то строили планы. А оказались здесь. – Он замолчал и стал долго смотреть на поёжившегося Трунова. Очень долго, а затем, будто выйдя из краткосрочного транса, произнёс: – К нам если попал, то навсегда.

Родион дёрнулся. Вспомнились одногруппники, их матерные перекуры в общаге. Да, они инфантилы и трусы, но из их панических диалогов неприятной вспышкой кольнуло в виске: «Слышь, сначала на три года заманят, а потом хрен кто отпустит! Бессрочный контракт!».

Он решил перевести тему, ощущая, как затянулась пауза.

— Серафим Лазаревич… – сказал Родион, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. – В первую очередь я насчёт жилья хотел узнать…

Главврач замер. В его глазах мелькнуло не то удивление, не то подозрение, будто Родион спросил не о комнате, а о чём-то неприличном, неположенном обсуждать.

— Жилья, – повторил он глухо и коротко кивнул в сторону окна. – А разве это жизнь?

Родион машинально повернул голову. За стеклом, в зеленоватой мути, теплился Обрыв, едва угадываясь сквозь болотистую взвесь. Посёлок проявлялся медленно и нехотя, дрожащей россыпью бледных точек, сгрудившихся у подножия холма.

Он смотрел на них и чувствовал вязкую тревогу. Представлял всё иначе. Думал, встретят если не с распростёртыми объятиями, то хотя бы примут по-человечески. Мотнул головой, отгоняя наваждение. Глупости! Просто контакт ещё не налажен. Притрутся.

— Серафим Лазаревич, вызывали? – раздался из-за спины плоский голос, лишённый всяких интонаций.

Родион резко обернулся. В дверях стоял мужчина: долговязый, нескладный, с плечами разной высоты, будто его тело собрали наспех из чужих деталей. Бледное вытянутое лицо с глубокими тенями под глазами смотрело куда-то мимо, в пустоту между Родионом и главврачом. Халат висел мешком, а коротковатые рукава открывали неестественно белые предплечья.

— О, да-да! Проходите, присаживайтесь, – главврач оживился и зашуршал бумагами.

— Мне выйти? Подождать?

— Нет-нет, что вы, Родион Викторович, – поднял ладонь Могилевский и кивнул долговязому на стул. Тот, не глядя на Родиона, разболтанной походкой двинулся к столу.

— Ну… – выдохнул Серафим Лазаревич, не поднимая глаз. – Рассказывай, Борис Михалыч.

Врач повёл плечом, будто пытаясь скинуть невидимый груз, но тот, как назло, остался на месте.

— Да ситуация… – начал он глухо. – Пацан, семь лет. Поступил дня четыре назад. Живот болит, задержка стула, температура – классика. На УЗИ жидкость, петли раздуты. Думали: аппендицит, перитонит. Повезли на стол.

Он замолчал, уставившись в одну точку.

— И?

— Вскрыли, а там сигма, заворот с некрозом. Порезали, анастомоз наложили, промыли. Всё как надо.

— А дальше что? – главврач снова поднял глаза.

— На вторые сутки пацан опять орёт. Живот раздуло, стула нет, температура под сорок. По УЗИ уплотнение вокруг сигмы, инфильтрат. Думали, спайки послеоперационные. Решили делать лапароскопию.

— И что? – с ударением произнёс главврач, забарабанив пальцами по столу.

— Ну, зашли, а там… – выдохнул врач. – Марля. В брюшине лежит. С первой операции забыли.

Главврач молчал, глядя в окно на зеленоватый, моросящий паморок.

— Ну и дальше?

— Достали, промыли, салфетки пересчитали – всё сошлось. Вроде…

— Вроде? – тихо переспросил Могилевский.

Борис Михалыч сглотнул и провёл ладонью по лицу усталым, механическим жестом.