Книга Психотомия, страница 156 – Игорь Артюхов

Решение окрепло после новости, всколыхнувшей выпускной курс как цунами. Не слух, а официальный приказ: для выпускников вводится обязательная трёхлетняя отработка по распределению. Соцсети, коридоры, общаги взорвались матерным хаосом. Взъерошенные от злобы одногруппники проклинали министров, ректора, систему и судьбу, строили планы, как откосить по фиктивным справкам, прикинуться шлангом или сбежать из профессии.

Именно тогда у Родиона, тихо улыбающегося в углу, родилось холодное, кристально ясное решение. Пока другие вопили о «рабстве» и «закрепощении», он наблюдал за их истерикой как учёный за экспериментом. Их паника была для него окончательным доказательством их несостоятельности. Они боялись реальной работы, ответственности, испытания. Их бунт – слабость, его согласие – сила!

Трунов не был изгоем в классическом смысле – над ним не издевались, не подкладывали кнопки на стул. Вместо этого его окружала плотная стена вежливого безразличия. В коридорах с ним здоровались сухим кивком, взгляд собеседника всегда убегал за плечо. Соседняя парта в аудитории обычно пустовала. На шумные сборища в общаге не приглашали. В общих чатах его длинные, скрупулёзные сообщения со ссылками на свежие клинические рекомендации тонули в бурном потоке стикеров и матерной бравады. Так и висели в цифровой пустоте – аккуратные, никому не нужные заметки на полях.

Зато в читальных залах его силуэт был привычной деталью интерьера. Мимо проходили стайки студентов, бросая на него взгляды усталые, раздражённые, недоумевающие. Особенно когда на семинаре по терапии он поднимал руку, чтобы задать уточняющий вопрос на последних минутах, лишая всех надежды на то, чтоб «свалить пораньше».

Но самое главное – эта дистанция его полностью устраивала. Она была доказательством его особого статуса. Ему не нужно было идти со стаей, уверенно шагающей на профессиональный погост.

Ну да, кровать ржавая, вода в кране пахнет гнилью, а за окном томящие, вырвиглазные сумерки. И что с того? Это не трудности. Это обстоятельства!

Он снова ухмыльнулся – но уже не себе, а этой мрачной комнатке. Сейчас он разложит книги на тумбочке, как генерал раскладывает карты перед наступлением, а завтра начнётся его война. Война с невежеством, халатностью, провинциальной спячкой. И он её выиграет!

Стук в дверь оборвал эти мысли. Родион дёрнулся, встал и уселся на кровать.

— Доктор Трунов? Главный ждёт. – В дверях появилась вчерашняя тётка с невыспавшимся лицом.

Последние полгода сон практически перестал иметь значение и для Трунова. Он ложился сначала в час, затем в два, а потом и в три ночи. Учебник падал на грудь, глаза закрывались сами, а через пару часов внутренний будильник, намертво заведённый к первой паре, дёргал его обратно в строй. На четвёртом курсе он ещё позволял себе шесть часов сна. На пятом – пять. Последний семестр спал урывками, по два-три часа. Крепкий чай, ледяная вода, зарядка и снова за стол.

Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу и глянул на часы: десять утра. Надо же, снова не заметил, как уснул. За окном, несмотря на утро, было всё то же серое марево. Двор больницы пустовал, туман так же висел плотно, как простыня, не пропуская солнца.

Сейчас, сидя на ржавой кровати в чужой палате, он поймал тот же сигнал: тяжёлое гудение в затылке, будто сосуды пульсировали с усилием, проталкивая кровь по сузившимся каналам.