Книга Психотомия, страница 136 – Игорь Артюхов

Затем, делая вид, что нехотя выдаёт чужую тайну, он живописал «посвящение»: как его, новичка, якобы заставили бежать в магазин за вином, потому что он «не проставился» за практику. А медсёстры, закрывшись в сестринской, велели ему идти куда подальше, пообещав позвать, если понадобится помощь.

Затем рассказ достиг самой щекотливой части. Сделав паузу и изобразив тяжёлую внутреннюю борьбу, Максим заговорил тише, с подчёркнутой неохотой. Он поведал, как лично встретил семью, занёс данные в журнал и даже вручил матери градусник, проявив «полную самостоятельность». Желая действовать по правилам, он зашёл в сестринскую доложить о поступивших, и тут, по его версии, увидел на столе начатую бутылку вина. Ту самую, за которой он бегал днём. Старшая лишь сухо осведомилась, всё ли внесено в журнал, и якобы грубо отрезала: «Позовём, если понадобишься».

А он не стал спорить и ушёл – а кто он такой, чтобы спорить? Дальше всё было просто: устав без дела перекладывать коробки с препаратами и листать журналы, он зашёл в смотровую и отключился на пару часов.

Финальный удар Максим нанёс безжалостно: проснувшись, он якобы увидел спящих вповалку медсестёр, а в соседней комнате – всё ту же семью в позе отчаянного ожидания. Поняв, что стал свидетелем чудовищного разгильдяйства, он испугался, не решился будить пьяных сотрудников и просто вызвал педиатра сам. И вот теперь на него «вешают всех собак»!

Леонид Никодимович медленно, будто против воли, повернулся от окна. Его лицо превратилось в застывшую маску, и только тонкая жилка чуть заметно подрагивала в уголке рта. Он окидывал Максима тяжёлым, медленным взглядом, будто до последнего пытался найти в сыне хоть какую-то зацепку.

Пальцы его правой руки сомкнулись и разомкнулись, затем легли на спинку стула, сжав дерево так, что побелели костяшки.

— Ладно. Иди, – не поднимая глаз, сказал он низким голосом. Выдохнувшимся. Без единой нотки стальной уверенности.

Леонид Никодимович, оставшись по обыкновению один на кухне, попытался погрузиться в тревожные, сумбурные мысли, как в холодную воду – заходил с берега, чувствовал озноб и тут же отступал. Липкая рябь сомнений и досады. Его сознание, обычно отлаженное и дисциплинированное, само сворачивало с опасного маршрута, словно опытная лошадь, чующая на дороге змею.

Перед сном ректор пересказал историю Лиде. Она слушала, даже оторвалась от смартфона, и в её глазах на секунду мелькнуло острое, хищное любопытство. Не дожидаясь финального вывода супруга, она вздохнула и отвернулась к стене, бросив сухое: «Спокойной ночи». В груди у Леонида Никодимовича застыло холодным комом предчувствие чего-то потяжелее обычной ссоры. Мелькнула мысль-вспышка: «Разъехаться. Хотя бы на время». Но он тут же, почти физически, отшвырнул эту идею. Не сейчас. Пока не сейчас…

Вместо этого он с удвоенной яростью кинулся в работу. Сметы на новый корпус, совещания по аккредитации, приказы о закупках – всё это были удобные, плотные щиты. Он методично, как бульдозер, закапывался под тоннами отчётов.

Однако ректор впервые столкнулся с тем, что неприятные слухи о сыне начали просачиваться в высокие кабинеты с более интенсивной скоростью. Непрямые намёки из департамента, обронённые коллегами во время телефонного разговора, сочувственные похлопывания по плечу на совещаниях с предложениями «обращаться, если что»… Никто не говорил о вине Максима прямо, но сама интонация, замешанная на показном участии, была красноречивее любого обвинения. Ректор ощутил первую трещину в безупречном фасаде своей репутации.