Книга Хозяйка разрушенного поместья, страница 2 – Майя Саммер

Когда сознание вернулось, первым, что я почувствовала, была боль. Она была уже другой — не острой и рвущей, как в постели, а тупой, разлитой по всему телу, пульсирующей в такт тряске.

Тряска была ужасной. Каждая косточка, каждый сустав отзывались на неё болью. Я лежала на чём-то жёстком и колючем, укрытая тонкой, пропахшей пылью и затхлостью тканью.

Я открыла глаза. Полумрак. Деревянные стенки, обтянутые потертой тканью. Небольшое зарешеченное окошко, в которое лился тусклый, серый свет. Я ехала в карете. Эта мысль пронзила мозг с кристальной ясностью, отодвинув остатки тумана.

Не моя мысль. Кареты здесь были редкостью, роскошью. Но эта… эта была больше похожа на тюремную повозку.

А ещё боль. Боль от предательства. Фрея, та что раньше была в моём теле, действительно любила мужа. И по своей воли пошла под венец. Предательство отзывалось тупой болью в сердце.

И тут я услышала тихий, жалобный писк. Совсем рядом.

С огромным усилием повернула голову. На противоположной скамье, закутанная в грубый плащ, сидела молодая девушка с испуганными круглыми глазами и веснушчатым носом. На её коленях, прикрытая уголком того же плаща, лежала плетёная корзина. Из неё доносился тот самый писк.

— Ваша светлость… вы очнулись? — голос служанки дрожал. Она выглядела не старше шестнадцати.

Я не ответила. Я смотрела на корзину. В памяти, не моей, а Фреи, всплыло: долгие часы боли, крик, потом тишина, и голос повитухи: «Девочка». А потом пришёл он. Мой, точнее её муж.

Вольдемар. Его холодный взгляд. И ледяное молчание вместо поздравлений.

— Ребёнок… — прошептала я, и мой голос прозвучал чужим, хриплым и слабым.

— Сейчас успокою, княжна. — поспешно закивала служанка, качая корзину. — Покормила я её чуть раньше, молочка у козы взяла в дорогу.

Дочь. У меня… у Фреи… была дочь. А у меня, у Ефросиньи, никогда не было детей. Ком в горле встал такой, что стало трудно дышать. Но это была не только жалость. Это был леденящий ужас, наконец обретший форму.

Разговор в соседней комнате. Не галлюцинация. Не побочный эффект наркоза. Каждое слово, каждая интонация — чистая, ужасающая правда. Вольдемар, Эммили, и их план.

«Если не сдохнет по дороге, то голод и холод сделают своё дело».

И слуги, которые должны за этим проследить.

Я медленно перевела взгляд с корзины на лицо девушки. Она отводила глаза, её пальцы судорожно мяли край плаща. Она была слишком молода и слишком напугана, чтобы быть хладнокровной убийцей. Но приказ есть приказ. А с ней, судя по всему, был ещё кто-то.

Карета резко качнулась, колесо, видимо, попало в выбоину. Я вскрикнула от внезапной боли в боку, а из корзины раздался пронзительный плач. Девушка засуетилась, начала укачивать, бормоча что-то успокаивающее. Её движения были ловкими, но искренними.

В этот момент дверца кареты с внешней стороны приоткрылась, и в щель протиснулось мужское лицо. Жёсткое, обветренное, с бесцветными глазами и щетиной. Он бросил беглый взгляд на меня, на служанку с ребёнком.

— Всё в порядке? — его голос был грубым, как тёрка.

— Всё… всё в порядке, господин Ханс, — пролепетала девушка.

— Скоро остановимся. Коням передышка нужна. И нам, — он фыркнул, и его взгляд скользнул по моей фигуре с таким откровенным пренебрежением, что даже в моём ослабленном состоянии внутри всё сжалось в твёрдый, холодный ком.