Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 41 – Надежда Соколова

К вечеру вернулись женщины из огорода. Усталые — по-настоящему, до костей, — грязные, в земле, в мокрых платьях, но довольные, с тем особым удовольствием, которое бывает у людей, сделавших тяжёлую работу. Марта сказала — коротко, по-хозяйски, вытирая руки о передник:

— Вскопали половину. Завтра — вторую. Земля хорошая. Она отдохнула. Урожай будет.

Они сели за стол — тяжело, с облегчением, — и я налила им похлёбку, горячую, густую, наваристую. Они ели молча, потому что устали, — но я видела, что они сыты, что они довольны, что они чувствуют: день прошёл не зря. Потом вернулись Бертран и волки — уже во второй раз, к ночи, когда темнело, когда зажигали лампы. Они принесли ещё добычу — двух птиц и что-то, завёрнутое в мешок, — и Хельге развернул мешок на столе, и это были коренья: редкие, тёмные, узловатые, пахнущие чем-то древним, лесным. Ирма взяла один, посмотрела, понюхала, лизнула — и сказала, и в её голосе было что-то, чего я не слышала раньше: уважение.

— Это дорогое. На продажу.

Я кивнула — медленно, вдумчиво, — и потом позвала, и голос мой был тёплый, громкий, на весь дом:

— Ужин. Все — за стол.

Мы сели — пятнадцать человек, — и ели похлёбку с зайцем, густую, тёмную, с кореньями и травами, и хлеб — серый, свежий, ещё тёплый, — и сыр, солёный, мягкий, свой. Пили чай — тёмный, крепкий, с мёдом. Говорили — о том, что сделали за день: о яблонях, о саде, об огороде, о лесе, о добыче, о работе, — и слова были простые, обычные, но в них была жизнь, была правда, был смысл.

Через неделю после того, как мы посадили саженцы и вскопали огород, к усадьбе приехали купцы. Я ждала их — Готфрид обещал вернуться, — но всё равно волновалась: стояла на крыльце с утра, смотрела на дорогу, на тракт, на поворот, где зимой исчезали сани Корнелиуса, — и когда увидела две телеги, катящие по тракту, тяжёлые, полные, — у меня внутри что-то сжалось и разжалось одновременно. Они приехали. Они вернулись. Значит, всё было не зря.

Готфрид Лемм сошёл с телеги первым. Он был в том же тулупе — тёмном, тяжёлом, с меховым воротником, — с той же седой бородой, аккуратно подстриженной, но на этот раз улыбался: не широко, как Корнелиус, а сдержанно, уголками губ, как улыбаются люди, которые знают цену своему слову и не тратят улыбку зря. За ним — Корнелиус, весёлый, красный с дороги, с шапкой в руке, с улыбкой во всё лицо. А позади, на второй телеге, — мешки, ящики, корзины. Много. Больше, чем я ожидала. Больше, чем мы смели надеяться.

— Мадам Ольтова, — сказал Готфрид, подходя, и голос его был спокойный, деловой, но в нём было что-то, чего не было зимой: уважение. — Как обещал. Мука, сахар, яблоки. Всё, что нужно для шарлоток. И не только.

Он показал на телеги — широким, уверенным жестом, — и мы разгружали их два часа: все, кто был дома, — мужчины, женщины, волки, даже Тирра, которая хватала мешочки и несла, спотыкаясь, но не сдаваясь. Мука — восемь мешков, белая, чистая, тонкого помола, — и я запускала руку в мешок и чувствовала, как мука течёт между пальцами, мягкая, как шёлк, как что-то, что нельзя купить, но можно получить. Сахар — четыре мешка, крупный, серый, настоящий, — и я знала, что из него выйдет мармелад, конфитюр, джем, всё, что мы делали, всё, что мы продавали. Яблоки — в корзинах, в ящиках: крупные, крепкие, привезённые откуда-то с юга, потому что наши ещё не поспели, — и они пахли так, что кружилась голова. Корица, гвоздика, ваниль — в маленьких мешочках, перевязанных шнурками, — и их запах смешивался с запахом муки, сахара, яблок, и это был запах будущего. Масло — в горшках, топлёное, золотистое, густое. Яйца — в корзинах, переложенные соломой, тёплые, гладкие, разные. И ещё — формы для шарлоток: железные, круглые, с высокими бортами, аккуратные, новенькие, блестящие. Двенадцать штук. Готфрид сказал, и в его голосе была не любезность, а дело: