Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 43 – Надежда Соколова

— К вечеру?

— К вечеру, — ответил он. — Или к утру. Как получится. Четыре деревни — не близко.

Он уехал — медленно, шагом, — и я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, за холмом, за тем местом, где земля сходится с небом. Я вернулась в дом. И день пошёл своим чередом — как всегда, как будто ничего не случилось, как будто всё было обычно. Астрид и Сигрид пекли шарлотки — теперь у них были формы, железные, круглые, блестящие, — и дело шло быстрее, чем когда-либо: тесто поднималось, яблоки ложились ровно, корочка золотилась, и запах стоял такой, что кружилась голова. Марта считала муку и сахар — сколько ушло, сколько осталось, сколько надо на следующую партию, — и её перо скрипело, и цифры ложились ровно. Гвен ушла в лес с волками — Хельге, Свен и Андерс ждали её у калитки, — и они растворились в сером утреннем сумраке, и я знала, что к вечеру они вернутся. Бертран чистил конюшню — медленно, тщательно, — и я слышала, как он разговаривает с лошадьми: тихо, на своём языке, которого я не понимала, но который они понимали. Ивар перевязывал Тирре руку — она обожглась о противень, не сильно, но он всё равно ворчал, — и Тирра морщилась, но не плакала, потому что знала: Ивар ворчит, потому что любит. Ирма перебирала травы — сухие, прошлогодние, — и от них шёл терпкий, горький, живой запах. Сальма писала письмо — кому-то в город, по делу, — и её лицо было спокойное, сосредоточенное, как у человека, который знает, что делает. Фелина и Мариэль убирали дом — тихо, слаженно, без суеты. Я сидела у окна с чашкой чая — горячего, тёмного, с мёдом, — и смотрела на дорогу. Дорога была пуста — серая, мокрая, уходящая вдаль, — и я знала, что Гуннар вернётся. Он всегда возвращался. Но я ждала его с тем особым чувством, которое бывает, когда ждёшь не просто человека, а весть. Что там, в деревнях? Как они пережили зиму? Заплатят ли оброк? Будут ли работать? Будут ли с нами? Или против нас?

Он вернулся к вечеру — усталый, но довольный, с тем особым удовлетворением, которое бывает у человека, сделавшего дело. Мерин был взмылен — тёмный, мокрый, с пеной на боках, — плащ в грязи — в тёмных пятнах, в комьях земли, — сапоги мокрые, тяжёлые. Гуннар спрыгнул у калитки — легко, несмотря на усталость, — отдал поводья Бертрану, который вышел встретить его молча, как всегда, — и пошёл в дом, и я видела, как он идёт: прямо, спокойно, как будто не было ни дороги, ни усталости, ни четырёх деревень. Я ждала его за столом — накрытым, тёплым, — и Марта поставила перед ним чашку чая, хлеб, сыр, и он сел, и выпил чай залпом — горячий, тёмный, с мёдом, — потом ещё одну чашку, и я видела, как тепло входит в него, как он оживает, как что-то в его лице меняется. Потом сказал, и голос его был ровный, деловой, но в нём была усталость, которую он не скрывал:

— Объехал все четыре. Гнилые Ключи, Верхние, Заречье, Сосновку.

— И? — спросила я.

— Пережили, — ответил он. — Все. Не голодали. Не мёрзли. Не болели. Зима была долгая, но они справились. У них есть зерно. Есть скот. Есть дрова.

— Оброк?

— Заплатят. Все четыре. Не сразу — как снег сойдёт, как земля оттает, как они вспашут. Но заплатят. Я говорил со старостами. Они не спорят, не отказываются. Они говорят: «Как в прошлом году». Как в прошлом году — это хорошо. В прошлом году мы собрали всё.