Книга Пирожки с вареньем мадам попаданки, страница 39 – Надежда Соколова

Сажали мы их два дня. Копали ямы — глубокие, широкие, чтобы корням было просторно, — и земля выходила тяжёлая, мокрая, тёмная, и мы складывали её рядом, в кучки, и я видела, как в этих кучках что-то шевелится — черви, жуки, что-то ещё, живое, — и это было хорошо, это значило, что земля живая. Клали на дно перегной — тёмный, рыхлый, пахнущий чем-то древним, — золу — серую, лёгкую, рассыпчатую, — немного прикормки — той самой, из банки. Ставили саженец — осторожно, как ставят что-то хрупкое, — расправляли корни — тонкие, длинные, как волосы, — засыпали землёй, утрамбовывали — руками, ногами, — поливали — из ведра, по полведра, — подвязывали к колышкам — чтобы ветер не сломал, чтобы ровно рос, чтобы не кривился. И над каждым я говорила тихо, себе под нос, почти шёпотом: «Расти. Живи. Дай плоды». Тирра слышала — она всегда слышала — и повторяла за мной: «Расти. Живи. Дай плоды», — и её голос был тонкий, звонкий, как колокольчик. Сальма улыбалась — тихо, спокойно, — и я видела, что ей хорошо, что она здесь, что она часть этого. Гвен хмыкала — она не верила в слова, — но тоже повторяла: «Расти. Живи. Дай плоды», — и в её голосе было что-то, чего я не слышала раньше: не насмешка, а что-то похожее на надежду. Бертран не говорил ничего — он всегда молчал, — но я видела, как он трогает каждый саженец: осторожно, бережно, как трогают детей, как трогают что-то, что доверили, что нельзя уронить. К вечеру второго дня мы посадили все двадцать. Они стояли рядами — тонкие, голые, с подвязанными ветками, — и на фоне старых яблонь казались совсем маленькими, почти игрушечными, почти ненастоящими. Но я знала: они вырастут. Они дадут плоды. Они будут — через год, через два, через десять — большими, сильными, живыми.

После яблонь мы разделились. Так было заведено с зимы: каждый знал своё дело, и никто не ждал, что ему скажут, — потому что за зиму мы научились друг другу доверять, потому что каждый знал, что делает, потому что каждый знал, что нужен. Волки ушли в лес — Хельге, Свен и Андерс, — потому что весна поднимала зверя, и силки, которые они ставили зимой, надо было проверить, а новые — поставить, — и они ушли молча, как всегда, взяв мешки, ножи, верёвки, и растворились в сером утреннем сумраке, и я смотрела им вслед — на их тёмные фигуры, на их длинные тени, — и знала: к вечеру они вернутся. С добычей или без. Но вернутся. Бертран пошёл с ними — не потому, что он был волком, а потому, что лес знал его лучше, чем кого-либо, — и я видела, как он идёт, как он дышит, как он смотрит, — и знала, что он вернётся тоже.

Женщины ушли в огород. Марта — первой, потому что огород был её, потому что она знала каждую грядку, каждую борозду, каждое семя, — и она вышла с тяпкой на плече, в старом платье, подвязанном верёвкой, в тёплом платке, и за ней — Сальма, Астрид, Сигрид, Фелина, Мариэль и Тирра. Семь женщин. Они шли по мокрой земле — по той самой земле, которая оттаяла, которая дышала, которая чавкала под ногами, — и снег таял, и вода блестела на солнце, и я видела, как Марта что-то говорит, показывая рукой на грядки: где копать, где рыхлить, где сажать, — и её голос был ровный, спокойный, по-хозяйски, и женщины слушали. Сальма кивала — медленно, вдумчиво. Астрид и Сигрид переглядывались — быстро, понимающе. Тирра бежала впереди и всё пыталась потрогать землю — пальцами, ладонями, — и её смех звенел в утреннем воздухе. Фелина и Мариэль шли рядом и молчали — они всегда молчали, но их молчание было полным, тёплым, живым.